БДТ

Вчера, 12 апреля, в день космонавтики, Ефиму Захаровичу Копеляну исполнилось 108 лет.

Когда он умер, ему было всего 63 и он казался мне старым…

Вспомнила один вечер в БДТ.

Приятель, учившийся несколькими курсами старше, театровед-болгарин Орлин Стефанов, стал зав. отделом болгарского журнала «Театр» и попросил меня сделать интервью с Ефимом Захаровичем Копеляном.

Я только что перешла на третий курс, и страшно трепетала. Составила себе список вопросов. Ефим Захарович снимался на разрыв аорты, практически все время ночевал не дома, а в Красной стреле.

Сначала отнекивался: «Ну, мася, ну некогда же мне». Потом смилостивился:

— Ладно, приходи на «Луну для пасынков», сиди в гримерке, я перед спектаклем, в антракте и после тебе что-нибудь расскажу.

Перед спектаклем поговорить почти не удалось: всё время кто-то забегал. Наконец, всё устаканилось, но времени было мало, а Е.З. отвечал обстоятельно и подробно. И потому, когда раздался очередной стук в дверь, раздраженно рявкнул: «Кто там еще?».

Это была актриса Ира Лаврентьева, тогда восходящая звезда (так толком и не успевшая взойти), его партнерша по спектаклю.

Она не ожидала такой реакции и нерешительно остановилась на пороге.

Е.З. смутился: «Извини, Ириша, мы тут работаем маленько».

Ира застенчиво промямлила, что принесла долг — 10 рублей.

Тут смутился уже Копелян: отчего-то ему стало неловко, работа остановилась, он стал мне объяснять, как нелегко живется этой красивой и талантливой молодой женщине… А там уж и костюмерша привезла вешалки: одеваться.

Я сидела в гримерке и слушала по трансляции спектакль, который знала наизусть. По радио внезапно открылись новые акценты: его Джим Тайрон внезапно оказался куда менее брутален и куда более закомплексован, чем представлялось из зала, когда внушительная личная харизма Е.З. эти черты персонажа несколько подавляла… А отчаянная тоска Тайрона по «утраченному раю» была еще пронзительней.

Е.З. ни на секунду не сходил со сцены, и в гримерку в 1 акте не возвращался. Пришел только в антракте. Уже позабыв, что я там жду. Сказал: «А… Забыл. Пойди в буфет, кофейку выпей, я сейчас передохнуть должен. После спектакля договорим!». Его белая рубаха была насквозь мокрой. Он задыхался. (Это к вопросу о том, как в прежние времена «тратился» актер на сцене).

Примчалась костюмерша, привезла костюм-дубль.

Я ушла в буфет.

Вернулась, когда прозвенел 3 звонок, и Е.З., переодетый, с освеженным гримом, уходил из гримерки. Он уже повеселел, и даже подмигнул мне.

Во 2-м акте он дважды забегал: менял мокрую рубаху.

После спектакля он был выжатый как лимон, и я было сказала, что давайте отложим, но он замотал головой и честно продолжил работу со мной, задержавшись где-то минут еще на 40.

Проходивший мимо, уже одетый в цивильное, дядя Коля Трофимов заглянул — вытаращил глаза: «вы чего тут делаете?».

Мне стало совестно. Я быстро «свернула лавку».

Мы простились на выходе из театра.

Через неделю снова пришла, только уже после репетиции, и принесла готовый текст на подпись. Отсидела большой прогон потрясающих «Трех мешков сорной пшеницы» (он успел еще сыграть премьеру, а потом умер и его в спектакле заменил Лавров).

Копелян был весел, настроен был балагурить.

Он читал и приговаривал: «Скажи на милость, какой я умный, оказывается!».

Голос Копеляна за кадром.

Фото Юрия Белинского/ТАСС

 

Даже в Ленинграде, всегда богатом на харизматичных мастеров театра, людей, оказавших столь огромное влияние на театральную жизнь города, как Игорь Петрович Владимиров, можно было бы перечесть по пальцам одной руки.

Когда этот огромный синеглазый красавец впервые появился в кино, снявшись в главной мужской роли в шпионском детективе «Тайна двух океанов», казалось, что в советском кинематографе вспыхнула необычайной яркости звезда. Как он умел молча смотреть, а потом скупо улыбнуться, а потом нахмуриться, а потом запеть — проникновенным, теплым, чистым голосом! Даже по своим обрывочным детским воспоминаниям могу сказать: лейтенант Скворешня был не только любимцем женщин всей страны, пересматривавшей картину по многу раз, о нем и мужчины — в ту пору почти сплошь фронтовики — отзывались с таким уважением и гордостью, словно сами с ним воевали.

Впрочем, кто-то и воевал: Владимиров с лета 1941-го по 1943 год был на Ленинградском фронте, пока не получил отпуск для защиты диплома по специальности «инженер-судостроитель» в знаменитой ленинградской Корабелке, а после защиты с 1943-го по 1947-й работал инженером-конструктором, пока не поступил в Ленинградский театральный институт.

Он был принят на курс Василия Меркурьева и Ирины Мейерхольд, про которых даже в мою студенческую пору в кулуарах ЛГИТМиКа шептались: «Эти соберут к себе всех абитуриентов-гренадеров, с первого тура отсеют всех некрасивых и нерослых парней, а потом дальше сидят — в своих красавцах ковыряются!».

Владимиров был человеком многогранно и невероятно одаренным. Работая в ленинградском Театре им. Ленинского комсомола, он привлек к себе внимание «великого и ужасного» Георгия Товстоногова: именно он обнаружил в молодом актере режиссерские способности и, уходя в БДТ, забрал Владимирова с собой, режиссером-стажером. Вместе с Товстоноговым Владимиров работал над грандиозной многофигурной «Гибелью эскадры» и над знаменитым музыкальным спектаклем «Когда цветет акация», навсегда заложившими основу его театрального мышления.

Именно в ту пору случилось событие, на десятилетия определившее судьбоносные вещи в культурной жизни города: приглашенный для постановки спектаклей в Театр им. Комиссаржевской, ОН встретил ЕЕ.

Я понимаю, как смешно это сегодня может прозвучать. Редко, что ли, мужчина встречает женщину, которая становится его судьбой? Но встреча именно этих мужчины и женщины высекла искру не только в их сердцах: в тот миг в Ленинграде произошла «вспышка сверхновой». Родился ни на что не похожий театр, почти на 40 лет сделавшийся «главным перпендикулярным театром страны». Родился феерической силы творческий тандем, родилась пара — большой режиссер и большая актриса. Игорь Владимиров встретил Алису Фрейндлих.

Петрович, как его за глаза называли в Питере (и никто не переспрашивал — «который?»), вообще был везунчик. Он всегда оказывался в нужном месте в нужный час. Он оказался в орбите Товстоногова, который помог ему закрепиться в ленинградских театрах в новой профессии, а когда встал вопрос, кто возглавит Театр им. Ленсовета (в ту пору несколько лет «лежавший в руинах»), у Владимирова был уже вполне достаточный режиссерский багаж, чтобы «бесхозный» театр отдали ему.

Все 40 лет «царствования» Владимирова — а он и в самом деле был там царь и бог — этот театр существовал в режиме не противостояния советскому официозу, а просто в режиме «не замечания его». Владимиров никогда не был любимцем властей, да и критика любила его «пощипывать» время от времени, но он всегда шел своей дорогой, ни на кого не оглядываясь, и все эти без малого 40 лет оставался чем-то вроде непотопляемого фрегата. Ему защитой была любовь театралов, с которой делай что хошь, а вечно полный зал — он и в Африке полный зал.

Он создал театр, в котором содержанием едва ли не всех спектаклей становилась любовь. «Пигмалион», арбузовская «Таня», «Мой бедный Марат», «Варшавская мелодия», «Ромео и Джульетта»… Это все были спектакли о невероятной красоты, силы и хрупкости женщинах, наделенных сумасшедшим даром любви. Даром, который способен преображать мир вокруг себя, но который самих обладательниц этого дара нередко сжигал без остатка… В этот театр, где все дышало любовью, устремилась молодежь, а следом за нею — и люди всех поколений. Слава театра, слава его Алисы, его собственная слава уже гремела по стране, но ему этого было мало. Он вообще не любил тиражирования самого себя.

Постановкой брехтовской «Трехгрошовой оперы» Владимиров открыл новую страницу жизни своего театра. Те, кто сегодня с придыханием вспоминают эру знаменитых мюзиклов Марка Захарова, возможно, даже не знают (или просто не помнят) о том, что за десять лет до Захарова именно в Ленинграде расцвел этот жанр русского мюзикла, музыкальной притчи, да как расцвел! Параллельно в двух театрах режиссеры Владимир Воробьев (в Музкомедии) и Игорь Владимиров буквально ошеломляли всех своими дерзкими и пронзительными, полными юмора и горечи спектаклями, где драматические актеры разыгрывали невероятные музыкальные шоу, после которых хотелось не подпевать и пританцовывать, а молчать или шептаться… Владимировские «Укрощение строптивой» и «Дульсинея Тобосская», «Люди и страсти» и «Левша» по сей день остаются театральными легендами.

А рядом — выжигающие насквозь «Старший сын» и «Преступление и наказание»…

Я сейчас ловлю себя на мысли, что юбилейную статью о Владимирове можно было бы просто составить из заголовков его спектаклей, которых он поставил под сотню (!), и из имен актеров, которых он воспитал и вырастил, — и этого будет вполне достаточно. На этом уже можно было бы ставить точку, приписав в конце: «среди нас жил и работал великий человек!».

Я всю жизнь мучительно жалею об эфемерности театрального искусства — и именно в ту пору, когда было что и зачем сохранять на пленке… Я жалею о том, что сегодня большинство из этих спектаклей невозможно посмотреть. Да, я знаю, что театр — это дыхание зрителя, это живая реакция и живое непосредственное взаимодействие сцены и зала… Но не могу отделаться от мысли, что сегодня уже никто никому не верит на слово, да и сами слова бледны рядом с теми, бушующими на сцене и в зале, страстями…

В этом театре, без сомнения, царила она: Алиса Фрейндлих. Она была его примой, его звездой, его протагонистом, она, если угодно, была солнцем этого театрального мира, вокруг которого вращались все остальные светила. Но Владимиров не позволял светилам своего театра меркнуть в лучах этого солнца! О, что у него была за труппа! Дмитрий Барков и Галина Никулина, Георгий Жженов и Елена Соловей, Алексей Петренко и Анна Алексахина, Леонид Дьячков и Ирина Ракшина, Анатолий Солоницын и Михаил Девяткин, Анатолий Равикович и Ирина Мазуркевич, Александр Блок и Татьяна Рассказова…

Когда Владимиров впервые набрал свой актерский курс, на его студентов в ЛГИТМиКе той поры все бегали смотреть. На Олега Левакова и Елену Шанину, на Сергея Мигицко и Ларису Луппиан, на Владимира Матвеева, Валерия Доронина и Лидию Мельникову…

Его учеников-актеров было так много, что из них в Ленинграде с нуля был создан новый театр — Молодежный, который жив и сегодня. Он вообще умел видеть в актере то, чего до него не увидел никто. Все студенты ЛГИТМиКа начала 70-х годов наверняка помнят, как в главном здании под лестницей, у почтового ящика, все время сидел коротко стриженный чернявый парень с макарьевского курса, терзал гитару и что-то пел. Эта картинка была уже настолько привычной, что толп желающих его послушать не собиралось — хотя слушатели и слушательницы, конечно же, были. Макарьевцы были «заточены» под серьезный драматический театр, а Миша Боярский — острохарактерный и слишком яркий — выламывался. И именно его, после прослушивания, взял к себе в театр Владимиров, определив тем самым всю дальнейшую судьбу молодого актера. Сам актер, Владимиров актеров любил и понимал, как мало кто. Да что говорить — он определял судьбы всех, с кем соприкасался в жизни и в театре. Рядом с ним все начинали сверкать, и как бы дальше ни складывались их судьбы — он каждому давал первоначальный импульс. В нем самом творческой и человеческой энергии было столько, что он раздаривал ее с легкостью и не скупясь, а она от этого только прирастала и прирастала.

А каким актером был он сам! Его немногие работы в кино и театре — пишу «немногие», хотя в самом деле их были десятки, — заставляют горевать, что такой мощи, такой харизмы и обаяния, такого интеллектуального напряжения актер, как он, не играл в театре и не снимался в кино столько лет!

…Я помню, как он шел по коридорам ЛГИТМиКа (я как раз училась в ту пору), и на него все оглядывались — он был прекрасен, седой огромный лев, буквально рассекающий пространство перед собой.

…Мне несколько раз довелось сидеть с ним рядом в театральном зале. Рядом с ним смотреть спектакль было невозможно — хотелось смотреть только на него…

Разговаривать с ним было так интересно, так упоительно, что время разговора пролетало незаметно, и хотелось, чтобы оно длилось и длилось еще.

Я понимаю, почему его, нередко жестокого, подчас несправедливого (а кто из режиссеров не жесток и всегда справедлив?!), актеры обожали и боготворили и за один одобрительный его кивок готовы были жизнь отдать…

…Он не осуществил свою мечту — сыграть короля Лира. Я знаю — нет, я догадываюсь — почему: вовсе не потому, что его подкосила болезнь. А потому, что он не растранжирил и не раздарил кому ни попадя свое «королевство». Он сумел его сохранить. И было бы, наверное, неправильно, чтоб его последней ролью стал Лир. Я так думаю.

Он был — и навсегда остался — делателем судеб.

Делателем, а не разрушителем.

Материал опубликован в газете «Санкт-Петербургские ведомости» № 002 (6355) от 10.01.2019 под заголовком «Делатель судеб».

Источник: https://spbvedomosti.ru/news/culture/delatel_sudeb/

Когда-то я, чтобы не так боялась моя подружка, пошла вместе с ней поступать на актерский к Игорю Петровичу, набиравшему свой первый курс — я во время тех экзаменов как раз и познакомилась с будущими «владимировцами» Сережей Мигицко, Валерой Дорониным, Лидой Мельниковой.

К тому времени я уже практически поступила на театроведческий, и мне всё было не страшно.

Я прошла три тура, и из предметов по специальности осталось собеседование, на котором я как раз и сидела, и которое принимали вдвоем Владимиров и Рубен Сергеевич Агамирзян, когда в аудиторию вошла «Агаша» — декан театроведческого факультета Галина Иосифовна Агамирзян: за мужем…

В общем, был скандал, в результате я умолила-таки Агашу не прогонять меня из театроведов, потому что с актерским — это была только шутка.

Петрович на меня сильно рассердился и обиделся, и простил меня только через два года, после того, как я вымолила у него интервью.

Но припоминал часто: «И как это некоторые люди могли предпочесть хрен знает что — настоящей творческой профессии?!».

Юбилейный текст был заказан мне газетой «Санкт-Петербургские ведомости», но газета выйдет только 10-го, а юбилей Петровича — 1 января.

Поэтому публикую.

Делатель судеб

 

Я очень давно знаю и люблю эту великую актрису и великую женщину.

Писать сегодня о том, какого масштаба это художник — бессмысленно.

Просто закрыть глаза и увидеть лицо Агафьи Тихоновны из «Женитьбы». Или услышать голос Екатерины Великой из «Царской охоты». Да хоть бы и тёти Песи из «Ликвидации» — и больше ничего не нужно объяснять.

Но Света и человек великий.

…Я говорила с ней по телефону в роковую минуту ее жизни. Я очень боялась. Боялась сетований и стенаний, боялась жалоб. Просто я в ту минуту как-то забыла, — с кем говорю. Но не было ни стенаний, ни жалоб. Была могучая воля, была сила, был характер.

Она приняла за 10 минут сразу миллион судьбоносных решений, и на 11-й минуте уже начала все эти решения осуществлять…

…Я говорила с ней по телефону в другой раз, и у нее был усталый, измученный, больной голос. Даже издалека было слышно, как человеку нехорошо. И я не могла поверить своим глазам, когда через 2 часа этот же человек летал птицей по сцене, а потом вприпрыжку выбегал (!) на поклоны, заводя своим азартом и весельем молодых партнеров!

Она — человек слова. И дела. И я вновь, с любовью и изумлением, смогла в этом убедиться в мае, во время фестиваля «Виват кино России!», президентом которого она является.

Светик, родной мой, любимый, если бы ты знала, как я тобой горжусь и любуюсь!

Как я счастлива, что ты — мой друг!

С днем рождения, моя драгоценная!

Будь здорова!

А остальное, как всегда, только в твоих руках!

Светлана Крючкова

Счастье — это идти пешком по тихому снежному Питеру от БДТ с Фонтанки, по улице Росси, до угла Караванной и Итальянской — размышляя о Достоевском, спектакле «Игрок» и Светлане Крючковой.

Светка, ты — гений.

У каждого в жизни хоть раз происходит событие, которое сбивает человека с проторенной дороги.

Практически приглашая в новую неведомую жизнь.

Далеко не все с этим согласны, большинство за проторенную оч сильно цепляются, и ползут по ней потом всю жизнь на четвереньках, так никогда и не узнав, для чего, собственно, они родились на свет…

Немногие — добровольно сходят с проторенной на каменистую, неудобную, но свою.

Некоторым просто везет: их с проторенной на каменистую сбивают пинком, и потому им не приходится самим принимать трудного решения.

Алексей Герман любил рассказывать, как по окончании режиссерского факультета ЛГИТМиК он работал режиссером-стажером в БДТ у Товстоногова (и даже спектакль там какой-то поставил, который сняли что-то очень быстро).

Но не про это речь.

А про то, что они, вдвоем с другим стажером, слонялись на репетициях «Поднятой целины», вяло что-то подвякивая, и, в общем, никакой пользы театральному процессу не принося (а попробуй у Гоги громко-то повякай!).

Гоге это всё поднадоело, и он сказал: «В общем, братцы, видимо, придется нам с вами расставаться, раз уж вы такие неразберипоймичто. Ну, разве что, родите какую-то сногсшибательную идею».

И тут Лёшку осенило: «А, вот, давайте, Георгий Александрович, в сцене боя не вашу театральную пукалку, а настоящий станковик поставим, и дадим очередь холостыми прямо в зал! Я пулеметик-то у ленфильмовских оружейников позавчера как раз видел, в рабочем состоянии! Публика ошалеет, точно!».

«Гениально, Алексей! Тащите!».

Ну и притащил.

И вот, значит, в зале Гога курит, кроме него сидят Роза Сирота, Дина Шварц и сколько-то еще не занятого в сцене народу,

На сцене установлен привезенный с «Ленфильма» пулемет, там же на сцене Нагульнов-Луспекаев и Лавров-Давыдов, чего-то орут по роли, а Герман, герой дня, лежит за пулеметом и, по отмашке Товстоногова, хреначит из пулемета длинную очередь в зрительный зал.

…Когда канонада стихла, зал был пуст. Лавров с Луспекаевым на сцене тоже попАдали, на всякий случай.

…Первым из-под стула вылез Гога. Сердито отряхнулся, закурил, ни на кого не глядя, и мрачно произнес: «Вот что, Алексей, у вас мышление какое-то… не сценическое… Вам, наверное, на „Ленфильм“ надо, что ли…»

Тут повскакивали, отряхиваясь, и Нагульнов с Давыдовым, и тоже забубнили: «Ясное дело, на «Ленфильм»!.

Рассказ свой (многажды повторенный на разные лады) Герман завершал всегда так: «И вот, представляешь, Ирка, если бы я тот пулемет не притаранил, я бы и сейчас, может, в БДТ ковры бы выколачивал!»…

Ну, вот, собственно, и я про ковры. 🙂

Владислава Игнатьевича Стржельчика в БДТ (а потом уже и в городе) все называли «Стрижом»: мало кто выговаривал сложную польскую фамилию — четыре согласные буквы подряд, — чаще говорили «Стрижельчик» (он сначала еще отвечал: «Зовите меня просто — Стриженов!» — потом плюнул и перестал).

Он в БДТ смолоду считался «актером-фрачником» (было в театре и такое амплуа).

Потом как-то все быстро расчухали (еще до Гоги), что он — непревзойденный характерный актер, и он стал играть характерные роли тоже, но амплуа красавца из прежних времен от него всё равно никуда не делось.

У него были какие-то совершенно ослепительно-старорежимные манеры и потрясающая питерская речь, с такими интонациями, каких я вообще мало в жизни слышала (очень похоже говорили наши педагоги в ЛГИТМиКе, многие из которых были старорежимными петербуржцами).

Стрижа в театре любили.

Он был изысканно остроумен, доброжелателен и независтлив. Это ценилось. Кроме того, он, чуть ли не первым в старом БДТ, начал много сниматься, приобрел отдельных от театра поклонников и совсем другие деньги. Так что — кому ему было завидовать-то?

Театр этот был странным созданием — особенно после прихода Гоги. С одной стороны, профессиональных интриганов там и было-то штуки три всего, но интриги там закручивались такие, — не приведи Господь. И даже когда всё уже устаканилось, когда стало ясно, что на «Хозяина» влиять невозможно, что он выслушает всех и всем кивнет, но сделает всё равно по-своему, — интриги продолжали плестись, и каждый новый приходящий в театр актер хлебнул их на себе сполна, столовой ложкой — некоторые не выдерживали и уползали восвояси, зализывая кровавые раны.

Так вот, в интригах никогда не участвовал только Копелян. Вообще. Просто не умел.

Стриж в интригах тоже практически не участвовал. Не выстраивал их, не создавал в театре внутренних группировок — «наши-не наши». Его положение было совершенно незыблемым, прочным, он был занят в репертуаре как мало кто (хотя главных ролей имел не так, чтобы много). Но он умел вовремя, впроброс сказать слово — и интрига, в которой он вообще не участвовал, вспыхивала с неистовой новой силой. Умел. Его это просто забавляло.

И вдруг, впервые после «Варваров», после роскошной роли Цыганова, он вновь получает главную роль.

Не просто главную — а главную-преглавную. Козырную. Старый-престарый еврей Грегори Соломон в «Цене» Артура Миллера.

Но ради этой роли надо было поступиться всем имеющимся у Стрижа багажом: красотой, манерами, немыслимой речью и голосом, ростом, статью — ну, в общем, всем.

Вот сказать, что никто до этой роли даже не подозревал, какого масштаба в театре есть актер — не сказать ничего. Все, кто думал, что знает Стрижа как облупленного, только рты поразевали.

Потому что оказалось, что это артист шекспировского масштаба. Причем, не масштаба роли Хотспера (которого он в театре как раз и играл), а масштаба Короля Лира.

Настоящий Великий Артист.

А потом, после «Цены», он снова «и крутился, и вертелся, и козликом скакал», но все уже понимали — кто перед ними.

Теперь он знаком новым поколениям зрителей только по кино (ну и, возможно, немного по «Пылкому влюбленному»). То есть, про настоящий масштаб таланта Стрижа люди могут хоть что-то понимать лишь по роли генерала Ковалевского из сериала «Адъютант Его Превосходительства».

И только те, кто видел живьем тот спектакль, кто рыдал вместе с этим стариком, знают, чей на самом деле 95-летний юбилей вчера, 31 января, отмечали.

Юбилей великого Артиста.

 

Разговоры о Гоге

«Добровольная диктатура» Георгия Товстоногова глазами друзей и коллег

28 сентября исполняется 100 лет со дня рождения Георгия Товстоногова, великого режиссера, руководителя легендарного ленинградского Большого драматического. В труппу товстоноговского БДТ мечтал попасть каждый актер Советского Союза. В театре перед ним трепетали все: от народных артистов до монтировщиков. А за глаза звали Гогой. «Лента.ру» собрала воспоминания близких о режиссере.

 

О «тирании» Товстоногова по отношению к актерам и публике 

 

Известный кинокритик, художественный руководитель Российских программ Московского Международного кинофестиваля Ирина Павлова по образованию театровед. Так вышло, что у нее рано появилась возможность наблюдать жизнь знаменитого театра изнутри. Ирина Павлова поделилась с «Лентой.ру» своими воспоминаниями о Георгии Товстоногове, актерах и спектаклях БДТ.

 

 

Ирина Павлова: Я попала в БДТ лет в 14 и прожила с этим театром огромный кусок жизни. Товстоногов там царил безусловно. И дело было даже не в той власти, которую он имел в театре, а в том, сколько значило любое его слово для каждого, кто в БДТ работал. В театре все время разговаривали о Гоге. Даже из мимолетных разговоров было понятно, что он царь и бог. Вершитель судеб. Что распределение ролей в новом спектакле — это либо казнь, либо возведение в генеральский чин.

 

«Лента.ру»: Вы когда-нибудь слышали, что на него жалуются? Многие актеры потом признавались, что были обижены на него — подолгу не давал ролей.

— Бывало, не давал. Но не думаю, что в этом был какой-то злой умысел. Он просто исходил из соображений производственной необходимости. Ну, например, он искал князя Мышкина, хотя варианты были — актер репетировал и, наверное, сыграл бы премьеру. Но Товстоногов увидел фильм «Солдаты» с никому не известным Иннокентием Смоктуновским и закричал: «Вот он!». В одночасье Смоктуновский стал звездой. А что стало с тем актером, который репетировал князя Мышкина? Он спился. Пропал.

С Олегом Басилашвили получилось по-другому. Он пришел в БДТ из театра им. Ленинского комсомола, вместе с его тогдашней женой Татьяной Дорониной. Она уже пришла в БДТ в ранге восходящей театральной звезды — после «Фабричной девчонки» в том же питерском Ленкоме, была приглашена сразу на главную женскую роль в спектакль «Варвары», а у него до 1965-го года, до роли Андрея Прозорова в «Трех сестрах», на сцене БДТ были только скромные эпизоды. Зато после чеховской премьеры Басилашвили «проснулся знаменитым».

Товстоногов вызвал из Киева Олега Борисова. У него была такая примета: если в труппе не хватает какой-то краски, ищи в киевском русском театре, и найдешь там своего актера — из Киевского театра в БДТ приехал Кирилл Лавров, оттуда Товстоногов «выписал» Павла Луспекаева, оттуда потом пришел и Валерий Ивченко.

Помните Олега Борисова в кино до БДТ? «Балтийское небо», «За двумя зайцами». Амплуа «характерный актер» принесло ему успех, и, возможно, останься он тогда в Киеве, так и был бы выдающимся комиком… А в БДТ его брали как трагического актера! И вот Товстоногов его «мариновал». Хотя Борисов блистательно сыграл Ганю Иволгина в «Идиоте»! Но после нее — ничего, только вводы. Актер собрался уходить из театра, уже и заявление написал.

 

Георгий Товстоногов пожимает руку Олегу Борисову на премьере спектакля «Король Генрих IV» (1969). На фото слева направо: Владислав Стржельчик, Олег Борисов, Ефим Копелян, Георгий Товстоногов

 

В это время Товстоногов готовил спектакль «Генрих IV», главную роль репетировал хороший, интеллигентный, умный актер, у которого вообще ничего не получалось. Товстоногов его снял с роли принца Гарри, и назначил на роль молодого Олега Борисова. И все сразу же встало на места. Когда в спектакле появился этот язвительный, с неприятным дробным смешком наглый парень, и все партнеры его в спектакле зажили по-другому. Актеры ведь похожи на спички в коробке: одна загорелась — и все вспыхнули.

 

— Однако, несмотря на «тиранию», членством в труппе Товстоногова дорожили. Сам же режиссер называл свой режим «добровольной диктатурой».

— Когда Георгий Александрович пришел работать в БДТ, ему был дан карт-бланш: он мог уволить любого, невзирая на чины и регалии. Многих и уволил. Но остались в театре два «смутьяна», оба — Народные артисты. Они писали на него телеги в обком. Ему об этом сразу потихоньку сообщали. Что сделали бы в этой ситуации девяносто девять режиссеров из ста? Выперли бы обоих. Что сделал Товстоногов? Пожилой актрисе дал две роскошных роли, а на актера-доносчика поставил практически бенефисный спектакль. Настоящий режиссер дорожит хорошим актером, даже если этот актер совершает неблаговидные поступки. А если актер заблуждается, если он привык, со всеми своими орденами и медалями, чувствовать себя хозяином в театре, то ему просто нужно объяснить, кто в доме хозяин. Зачем же с ним расставаться? Где ты потом такого найдешь? И актер-кляузник сыграл у Товстоногова Эзопа. А потом, по воспоминаниям завлита Дины Морисовны Шварц, в кабинете Гоги хлопнулся на колени и просил прощения. Как повел себя Георгий Александрович? «О чем вы?! Я ничего не знаю… За что вы просите прощения?» Все он знал. Но не считал возможным это даже обсуждать, а уж извинения принимать — и подавно. Вот так складывалась его «тирания».

От него уходили. Ушло несколько очень хороших артистов. Они, конечно, не пропали, с ними ничего плохого не случилось. Но ни у одного из них в театре больше таких свершений, как с Товстоноговым, не было. А уходили они в хорошие театры к хорошим режиссерам. Доронина, Юрский, Тенякова… Достаточно сопоставить то, что было у этих актеров, и то, что стало, чтобы понять, на чем держалась товстоноговская «диктатура». Актер видит свое частное и не видит целого. Исключением из этого правила, пожалуй, был только Олег Борисов. Но и его театральная судьба, несмотря на блистательные работы у Ефремова, Додина, Хейфеца, сложилась далеко не так, как могла бы.

 

— Говорят, он с актерами не «братался», общался как бы сквозь стенку стеклянную. А с Копеляном и Луспекаевым дружил. В чем дружба выражалась?

— Это была не стенка. Дистанция. С Копеляном он общался, считал его одним из самых умных людей в Ленинграде (что было чистой правдой). Евгений Лебедев был ему родственник. Луспекаева он просто любил, видел его фантастический талант. Дом Товстоноговых был довольно закрытый, малопроницаемый. Даже если ходили к Натэлле Александровне, это была другая половина. Так что вхожих в его дом было не много. А вхожих в его голову не было никого.

 

— Ваше отношение к Товстоногову со временем менялось?

— Человеку извне всегда видно далеко не все. А часто не все видно и изнутри. Иногда мне казалось, что происходит нечто неприличное, даже гадкое! Ну, к примеру, на малой сцене БДТ режиссер Марк Розовский репетировал спектакль «Холстомер». Пьеса по толстовской новелле была написана им самим, очень яркая, оригинальная. Евгений Алексеевич Лебедев, репетировавший главную роль, бубнил, как маньяк: «Это будут новые «Мещане»!»

А «Мещане» Товстоногова — это был спектакль не просто великий, но программный. Спектакль из той категории, что делают репутацию не только режиссеру, но театру в целом. Пришел Георгий Александрович, посмотрел. И сказал: «Ну что ж, переносите на большую сцену». Стали репетировать на большой сцене, и обнаружилось: на большой сцене спектакль разваливается. Георгий Александрович делает несколько ключевых поправок, меняет акценты, и вместо авангардного спектакля буквально на глазах вдруг родилась трагедия.

 

Сцена из спектакля «Мещане» (1968) Слева направо: Владимир Рецептер — Петр, Кирилл Лавров — Нил, Людмила Сапожникова — Поля, Николай Трофимов — Перчихин

 

В общем, на афише режиссером-постановщиком значился уже Товстоногов. «История лошади» стала хитом сезона. Розовский, естественно, был не в восторге от происшедшего… И многие молодые критики (и я в том числе) считали всю эту историю неблаговидной. Но Розовский потом сам поставил этот спектакль в другом театре. И тогда всем все стало ясно. И мне тоже. И я перестала восклицать: «Как не стыдно — красть спектакль!».

Вообще, Товстоногов был на тот момент главным режиссером страны, нравится это кому-то или нет. При том, что одновременно с ним работали и Эфрос, и Любимов, и Ефремов. 

Товстоногов на сцене БДТ создал не просто уникальный художественный мир, полный невероятных режиссерских прозрений, парадоксальных решений. Он создал фантастический мир чувств, он вырастил плеяду великих актеров. Ведь даже те, кто ушли от него, всю жизнь испытывали на себе его влияние, влияние этой потрясающей личности, наделенной какой-то нечеловеческой интуицией.

 

— Только ли в актерах дело?

— А как актеры-то создаются? Великие актеры создаются великими спектаклями. Не модными, не эффектными — великими. Он из любой пьесы вытаскивал нечто невероятно важное, и актеры были проводниками этого важного. Красавец Владислав Стржельчик (до Товстоногова числившийся в амплуа «актера-фрачника») играл у него древнего старика Грегори Соломона в «Цене» Артура Миллера так, что зал на каждом спектакле рыдал вместе с героем… А Светлана Крючкова — буквально задыхающаяся от любви Аксинья в «Тихом Доне»…

Я не видела спектакля «Пять вечеров» с Шарко, Копеляном, Лавровым и Макаровой. Я только слышала неполную аудиозапись. Но как же это все должно было быть на сцене, вживую, если от старой звукозаписи буквально сердце останавливается?

Товстоногов пришел в БДТ, и первое, что сделал (в отличие от большинства других режиссеров) — поставил коммерческий спектакль. «Шестой этаж» по пьесе Жери. На него валом повалила простая публика. Спектакль многофигурный, он занял две трети труппы. Никому не ведомые артисты стали вдруг известными. После этого он делает спектакль «Сеньор Марио пишет комедию» Альдо Николаи. Никто особо не знал этого названия. Но сам факт, что у нас поставлена итальянская пьеса, привел к тому, что все поперли в театр, как оглашенные. В театр, на спектакли которого еще совсем недавно, до прихода Товстоногова, силком никого было не загнать. Он работал с городом. Он не только спектакли делал, он еще обольщал. Он был обольститель! И вдруг — один за другим спектакли: про князя Мышкина, про семью Бессеменовых. Про легкомысленную женщину, живущую на втором этаже, к которой вся семья Бессеменовых стремится, и к которой безумно ревнует любящий и непонятый отец. Все хотят туда, к ней, где пляшут и поют, а не туда, где душно и папа все время учит. И им не жалко этого папу, а папа-то прекрасный… То же самое было с «Варварами». Спектакль получился про то, что все хотят, чтобы их любили, а сами любить не умеют… А его «Лиса и виноград» с Полицеймако в главной роли — это был какой-то потрясающий гимн свободе! Финальная фраза Эзопа «Где тут ваша пропасть для свободных людей?!" всегда сопровождалась овацией, просто ревом зала!

 

На фото: Олег Басилашвили и Георгий Товстоногов на репетиции спектакля «Три сестры» (1965). Басилашвили сыграл роль Андрея Прозорова

 

Не знаю, выдавливал ли Товстоногов из себя по капле раба, по выражению Чехова. Но то, что он выдавливал раба, скота, жлоба из своих зрителей, из общества — это совершенно для меня очевидно. Я это на себе испытывала. Ты приходил в его театр кем угодно, а уходил — человеком с тоской по идеалу. Я именно там понимала, как нигде, что культура — это система табу. Что есть вещи, которых нельзя делать, да и все тут. А если хочется так, что невмоготу — поступай, как толстовский отец Сергий — руби себе палец. Очень, знаете ли, отвлекает от недостойных желаний!

Поколение, выросшее на спектаклях Товстоногова, эти табу порастратило. Много лет растрачивали, трепали, избавлялись от этих табу для собственного удобства — но, к счастью, так и не избавились до конца. Потому что это было вколочено в людей гвоздями, выкованными режиссером Георгием Александровичем Товстоноговым в Ленинградском Академическом Большом Драматическом театре.

Главреж БДТ на снимке 1982 года. ФОТО Юрия БЕЛИНСКОГО/ТАСС

100 лет тому назад родился Георгий Александрович Товстоногов — кумир моей юности.

несметного количества чинов, званий, регалий и наград, но дело совершенно не в них.

В Ленинграде за глаза его все звали Гога. И в этом не было амикошонства, но были почти родственная любовь и гордость.

Я видела все до единого его спектакли, которые мне были доступны по возрасту — и начала смотреть еще ребенком. От них просто захватывало дух.

Я слышала, как он читает «закадровый текст» — стихи в «Хануме», и от звука его неповторимого голоса у меня сжималось сердце: «Только я глаза открою — предо мною ты встаешь. Только я глаза закрою — над ресницами плывешь…»

Я, собственно, и на театроведческий-то поступила из-за него. И мечтала об этом, а не в артистки, как мечтали все девчонки.

Я сидела у него на репетициях, и какие-то совершенно потрясающие его открытия буднично, просто и по-домашнему рождались прямо на глазах.

Любовь к театру, к его театру, осталась с теми, кто видел его спектакли, навсегда. К театру, где в «Трех сестрах» между мужчиной и женщиной почти зримо вспыхивали искры от соприкосновения рук. Где в комнаты веселой постоялицы в «Мещанах» стремились все обитатели бессеменовской духоты, не замечая страданий тоскующего отца… Где были вечно пьяный охальник Фальстаф, и безбашенный Хотспер, и юный наглец принц Гарри — в «Генрихе IV». Где выла как безумная Аксинья и мелким смешком смеялся Григорий Мелехов из «Тихого Дона». Где была совершенно непереносимая невозможность близости Джима Тайрона и Джози Хоген в «Луне для пасынков»…

Мне не довелось увидеть в БДТ «Идиота» и «Пять вечеров», я слышала только звукозапись этих спектаклей. Но даже их «радиоверсии» просто потрясали…

Ему, с его страстной, неистовой натурой и умом философа, филолога, удавалось совмещать в одном и том же спектакле ярость и элегичность, юмор и печаль, и всегда — тоску по идеалу.

Товстоногов на пике своей славы был, без сомнения, главным режиссером страны.

Это была такая неписаная табель о рангах, по которой получалось, что кто-то мог быть более модным, кто-то — более изящным и тонким, кто-то — более авангардным.

А крупнее, мощнее, чем он, не было никого.

Он создал на сцене БДТ уникальный художественный мир, полный парадоксальных режиссерских решений и фантастических прозрений. Это был мир высоких страстей и высоких мыслей.

Товстоногов был наделен какой-то нечеловеческой интуицией. Он из любой пьесы извлекал нечто невероятно важное, отзывавшееся в сердце каждого, сидящего в зрительном зале. Он играл на зрительской душе, как на флейте, — знал, на какую дырочку или кнопочку нажать, чтобы публика одновременно то замирала, то взрывалась…

Его спектакли заставляли каждого сидящего в зрительном зале испытывать не просто яркие эмоции — если угодно, его спектакли совершенствовали в зрителе человека.

Это была высшая школа становления души.

Когда вставали, обнявшись, Галлен и Джексон из «Не склонивших головы», когда начинал рыдать старый Грегори Соломон в «Цене», когда казалось, что сейчас буквально в потолок взметнется от сдерживаемой ярости и боли инвалид Кистерев из «Трех мешков сорной пшеницы», когда распрямлялся, чтобы умереть свободным, скрюченный Эзоп из «Лисы и винограда», когда в последний раз вставал на дыбы Холстомер из «Истории лошади» — это были мгновения такого катарсиса, такой запредельной актерской самоотдачи и такого единения сцены и зала, каких, пожалуй, ни в одном другом театре увидеть было невозможно.

Я вспоминаю его спектакли, и от этих воспоминаний у меня перехватывает дыхание… А еще он любил и умел этот зал обольщать, как женщину. Ну в самом деле, чем были его феерические «Я, бабушка, Илико и Илларион», «Пиквикский клуб» и «Ханума», как не актами обольщения?

А актеры!

Боже, каких актеров он собрал — и вырастил — в этом своем театре! Татьяна Доронина, Иннокентий Смоктуновский и Евгений Лебедев, Ефим Копелян и Людмила Макарова, Владислав Стржельчик и Зинаида Шарко, Сергей Юрский и Наталья Тенякова, Кирилл Лавров и Павел Луспекаев, Виталий Полицеймако и Михаил Данилов, Светлана Крючкова и Олег Борисов, Олег Басилашвили и Эмма Попова, Ольга Волкова и Алиса Фрейндлих, Николай Трофимов и Юрий Демич, Валентина Ковель и Вадим Медведев, Наталья Данилова, Андрей Толубеев и Георгий Штиль, Леонид Неведомский и Геннадий Богачев… И пусть простят меня те, кого я тут не назвала, потому что перечислять поименно нужно всю товстоноговскую труппу, в которой просто не было актеров другого уровня…

Я жила на Фонтанке и довольно часто ходила мимо БДТ. Я помню, как осенью, зимой, весной и летом люди с вечера занимали очередь, чтобы утром оказаться у окошка кассы в день продажи билетов. Билеты на текущий месяц распродавались за час-полтора, и неудачливый хвост очереди «перезаписывался» на следующий месяц. И 30 дней, до следующей продажи, люди по очереди дежурили у театра — стерегли свое счастье…

Он и в самом деле был легенда, кумир, небожитель. Царь и Бог.

Однажды у меня дома зазвонил телефон. Я в этот момент держала в руках газету с моей статьей про спектакль Товстоногова «Киноповесть с одним антрактом» по пьесе Володина. Спектакль почему-то все ругали, а мне он понравился, он был тонкий и нервный, и я написала.

Так вот, значит, зазвонил телефон, и я в раздражении сняла трубку, а там — этот безошибочно узнаваемый голос: «Здравствуйте, Ира. Это Товстоногов»…

Я в этот миг не грохнулась в обморок только потому, что надо было отвечать ему. То есть слушать его лестные слова и квакать «Да, Георгий Александрович. Спасибо, Георгий Александрович! Что вы, что вы, Георгий Александрович…»

Он — мне — позвонил — чтобы поблагодарить. Это не сон, это правда.

Но я до сих пор в это и сама не до конца верю.

А еще весной мы с мужем были в Александро-Невской лавре и остановились постоять у его могилы. Я мужу предложила сфотографировать его у памятника Гоге. И только прицелилась, как муж бухнулся на колени, прямо на землю, чтобы на фото не стоять с ним вровень. Ну такой вот был порыв.

Я бы тоже бухнулась.

Георгий Александрович, великий, гениальный, сколько Вы нам в молодости дали — столько мы даже и к старости не заслужили!

Спасибо Вам!

Его спектакли заставляли каждого сидящего в зрительном зале испытывать не просто яркие эмоции — если угодно, его спектакли совершенствовали в зрителе человека.

Это была высшая школа становления души.

Материал опубликован в газете «Санкт-Петербургские ведомости» № 180 (5553) от 28.09.2015.

Источник: https://spbvedomosti.ru/news/culture/goga_legenda_i_nbsp_kumir_/

Георгий Товстоногов и Светлана Крючкова на репетиции спектакля «На всякого мудреца довольно простоты», 1985. Фото: сайт БДТ.

 

Сегодня 65 лет Светлане Крючковой.

 

О ней написано столько, что пытаться сказать что-то новое — затея утопическая. Можно, конечно, вновь вспомнить, что она была совершенно гениальной Агафьей Тихоновной в гоголевской «Женитьбе», и рассказать о том, как в ней волшебным образом тихо-тихо «включался» свет, когда возникало чувство к Подколесину, и как потом он гас…

Или вспомнить про мадемуазель Куку в «Безымянной звезде», когда из-под панциря, из-под коросты вырывалась тоска по загубленной жизни…

Или полубезумную бабушку вспомнить из фильма «Похороните меня за плинтусом», невероятную Нину из «Родни» или прелестную миссис Бэрримор из «Шерлока Холмса», новобрачную из «Объяснения в любви» или Мохову из «Утомленных солнцем»… Можно вспомнить ее Купавину, Аксинью, Василису, Ловийсу, Раневскую, Вассу в БДТ…

Есть что вспомнить, слава Богу!

 

Светлана Крючкова (Агафья Тихоновна). Сцена из фильма.

Я своими глазами видела, как она «вредничала» на репетициях Товстоногова, при котором многие другие актеры не то что возражать — дышать боялись. А этой надо было понимать, и хоть тресни. И он, великий и ужасный, от нее это сносил. Зато иногда он показывал ей, что понять можно далеко не все — и она ему верила.

— Светочка, вот выйдите — и засмейтесь!

— Почему, Георгий Александрович?

— Нипочему. Просто выйдите — и засмейтесь!

…Мне знакомый театральный режиссер, много работавший на Западе, объяснял как-то разницу между нашими и «не нашими» актерами. «Не наш» сперва выполнит требование режиссера, каким бы абсурдным оно ни казалось. А потом уже попросит разрешения показать свой вариант. А наш сразу начинает спорить.

…Она тогда просто вышла, без лишних разговоров, засмеялась, как просил режиссер, и мгновенно «попала в роль», расположилась в ней с комфортом и засверкала.

Я помню ее разной.

Молодой и влюбленной, постоянно кем-то восхищающейся — мужем-оператором Юрием Векслером, Олегом Ефремовым, Никитой Михалковым, Алексеем Германом, Юрием Богатыревым, Мариной Цветаевой, Марией Петровых, Анатолием Эфросом.

Сумасшедшей матерью, не знающей тормозов, у которой ее дитя на первом, втором, третьем и тридцать третьем месте — а все остальное пусть подождет.

Язвительной, артистично передразнивающей популярную актрису, «съедающую» все гласные русского языка, или жестко комментирующей опус очередного театрального или кинематографического «новатора», или оценивающей внезапное количество «близких друзей», возникших сразу после смерти известного своей нелюдимостью мастера… Я видела все ее роли в кино. Даже те, которых почти никто не видел и никто не помнит. Хотя таких ничтожно мало. Потому что и в не самых удачных фильмах она играет так, будто сценарий для нее писал Шекспир.

 

С. Крючкова (Любовь) и С. Юрский (Фарятьев) в спектакле «Фантазии Фарятьева» (1976). Фото — архив театра.

Я видела не все, но очень многое из ее театральных работ. И каждый раз поражалась тому, как она умеет вести свою тему, прочерчивать свою линию, даже если спектакль в целом меньше и проще, чем ее героиня.

Об игре большой актрисы можно писать тома.

О том, как сверкнула глазами из-под очков. Как говорит и говорит, не умолкая, играя сварливую несчастную бабу. Как убийственно холодна и жестока в роли великой императрицы. Как пронзительно несчастна в роли брошенной невесты. Как феерично смешна в роли одесской мамаши. Как ужасна и безжалостна в роли домашнего тирана… Она и страшная, и смешная, и трагическая, и прекрасная, и ужасная — всякая. Если ее спросить, откуда все это, она расскажет, как цепко наблюдательна, как умеет запоминать все, что видит в людях. Но это ничего не объясняет в ее таланте. Когда я была моложе и наивнее, я еще спрашивала ее: «Где ты это берешь?» Сейчас уже не спрашиваю.

Потому что она — умная. И обязательно интересно и умно все расскажет и объяснит, и сама будет искренне верить, что все так и есть, как она объяснила. И, тем не менее, это все будет иметь к реальности самое отдаленное отношение.

Мне кажется, что это в ней самой, в ее человеческой натуре намешано всего и столько, что, порывшись в своих несметных кладовых, она в нужный момент, подобно профессиональному старьевщику, мгновенно выцепит нужное изнутри себя самой, вынесет его на свет Божий и предъявит человечеству в новой роли.

Когда о ней пишут, то свободно, без всякой натяжки, оперируют словами «великая актриса», и от этих слов никого не корежит, потому что все понимают: так оно и есть. А я все время думаю о том, что талант ее — огромный, вне всяких рамок и схем — реализован в лучшем случае наполовину…

И это — несмотря на 25 ролей в театре и около 80 ролей в кино.

 

С. Крючкова (Аксинья) и О. Борисов (Григорий) в спектакле «Тихий Дон» (1977). Фото — архив театра.

Я даже самой себе, без слов, не умею объяснить, как так получается, что для актрисы ее масштаба у времени — у целой эпохи — нет достойных ролей. Ну нельзя же говорить, что она оказалась крупнее времени, в котором живет? Что она опоздала родиться, застав эпоху великого театра и великого кинематографа на излете. Что она попала в эпоху, когда масштаб и мощь не столько восхищают, сколько страшат, и что режиссеры могут бояться быть задавленными и этим масштабом, и этой мощью.

Времена не выбирают. Это — про нее.

У актрис этого уровня и ранга, способных играть и всеобъемлющую трагедию, и ослепительную комедию, и грозное величие, и падение непостижимой глубины, не может быть ощущения счастливой актерской судьбы. Просто потому, что на них шедевров не напасешься.

Так «неудачницами» в профессии себя ощущали и невероятная Нонна Мордюкова, и великолепная Наталья Гундарева, так не реализовалась даже на сотую долю своего таланта блистательная Екатерина Савинова, так вечными актрисами эпизода всю жизнь прожили Римма Маркова и Майя Булгакова.

Светлане Крючковой повезло в жизни больше, чем многим из них. Ей судьбою было дано немало, а то, чего недодала судьба, она «добирает» сама — читая стихи, доигрывая в них и высокую любовную лирику, так по-настоящему и не сыгранную ею в кино и на сцене, и чистую высокую трагедию, к которой она прикоснулась в своих ролях только краем. Огромная зрительская любовь и профессиональное признание, которыми Крючкова пользуется буквально с первых же своих ролей, — это, конечно, очень важная составляющая часть жизни актрисы.

Но куда деться от мыслей о несыгранных Леди Макбет и Кабанихе, о гоголевской городничихе или королеве Гертруде, о Варваре Степановне Ставрогиной или генеральше Епанчиной? Это уж не говоря об исторических персонажах, которые были бы ей в размер, — царевне Софье, боярыне Морозовой, жене протопопа Аввакума Настасье Марковне…

Что-то невеселые мысли одолели меня в день юбилея любимой актрисы. Что-то мало получается триумфального.

Одно радует: надежда.

Надежда на то, что каждую секунду может свершиться чудо.

Что, откуда ни возьмись, появится кто-то, кто нежданно-негаданно поставит для нее фильм или спектакль. Что вдруг возникнет для нее роль, которая вновь позволит ей взорвать наши представления о невозможном.

Светлана Крючкова находится сегодня в полной силе своего божественного таланта, строгого художественного вкуса, понимания своих возможностей и владения этими возможностями.

Дело осталось за малым: за чудом!

Страница 1 из 2

Темы

Николай Еременко Людмила Гурченко Ленфильм Алексей Герман Пушкин Квентин Тарантино Фото Крошка-енот Авдотья Смирнова Николай Лебедев Бернардо Бертолуччи Юрий Павлов Олег Стриженов Карен Шахназаров Иосиф Кобзон БДТ Георгий Товстоногов Футбол Наше кино Ефим Копелян Дом кино Елена Соловей Лекции Автор: Юрий Павлов Эва Шикульска Римма Маркова Федерико Феллини Михаил Козаков Алиса Фрейндлих Текст Автор: Марианна Голева СМИ о нас Блог Наталья Пушкина Илья Авербах Никита Михалков   Андрей Тарковский Кира Муратова Публикации в СМИ Мастерская Первого и Экспериментального фильма Евгений Леонов Кинофестивали Юрий Никулин РосПрограммы ММКФ Франко Дзеффирелли Олег Басилашвили Светлана Крючкова Расписание РосПрограмм Автор: Ирина Павлова Отар Иоселиани ТВ Игорь Владимиров Радио Павел Лебешев Круглый стол Коронавирус Андрей Звягинцев Андрей Петров Вия Артмане День Победы Юрий Богатырев Видео Марчелло Мастроянни Лариса Гузеева Анатолий Эфрос Публичные встречи Мировое кино Алексей Балабанов Борис Хлебников

18.12.2016 Блог

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Обо мне Павлов О проекте Видео | Лекции
Тексты | Публикации в СМИ | Блог
РосПрограммы ММКФ

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Аккаунты проекта в соцсетях: