Я завтра с ними не пойду. Я ни с кем не пойду. И мне от этого стыдно и больно.

Мой отец, 21-летним лейтенантом, выпускником артиллерийского училища, попал в часть под Ровно за неделю до войны. Так что на фронт ему уходить не пришлось — фронт сам к нему пришёл.

Их батарею должны были отправлять в летние лагеря на учения. Пушки подготовили к транспортировке. Были сняты, отдельно упакованы, соскладированы прицелы. Упакованы и еще не соскладированы боевые снаряды.

Так и встретили войну 22 июня.

Палили без прицелов в белый свет, как в копеечку, на удачу: попадут — не попадут… Потом научились целиться через ствол — под огнём учились.

Перемещались на восток — «выравнивали линию фронта».

Повоевал папа так вот до 17 августа 41-го, его батарея была «счастливой»: до августа дожили 2 человека. В других — выкосило вчистую.

За день до переформирования папе раздробило ступню, а заряжающему осколок попал под легкое. Заряжающий вытащил лейтенанта в санбат.

Папа выжил, заряжающий умер в санбате. С родителями заряжающего папа поддерживал связь до самой их смерти.

Ордена и медали догоняли его по госпиталям. Папа каждый раз удивлялся: отступающим особо на награды не расщедривались. Видимо, он не просто так отступал, но про подвиги свои он не рассказывал: говорил «стреляли и стреляли, что рассказывать…».

Он в госпиталях провел что-то больше полутора лет: доктора жалели молоденького лейтенантика 21-го года отроду, и пытались максимально сохранить ему ногу. В результате эту ногу ему резали 16 раз, и дорезали в конце концов почти до паха, он прошел все стадии газовой гангрены и чудом выжил, хотя могли с самого начала оттяпать по колено, и через пару месяцев отец был бы уже здоров.

Откочевав так по госпиталям, отец, после 16 операций, остался 22-летним инвалидом и начал жить сначала…

Мы с братом, малышами, играли его медалями и орденом, а потом потеряли их.

И документы куда-то подевались — родители не особо тщательно свои наградные документы хранили: тогда за них, кажется, ничего не полагалось, а если и полагалось, то они не любители были ходить и требовать льготы: отец был инвалид без ноги, ему каждый год приходилось проходить ВТЭК, и его доктор, смущаясь этой чьей-то глупости, всякий раз горько шутил: «Ну что, нога еще не отросла?».

Отец отшучивался: «Жду!».

Про свой последний бой отец говорил так: «Всех поубивало, остались вестовой, заряжающий раненый, да я, лейтенант. И так мне показалось обидно и унизительно вот так вот сдохнуть тут без толку и смысла, что мы втроем вытолкали на бруствер эту нашу пушку без прицелов, и прямой наводкой стали жарить, пока нас всех не поубивают. Ну, вестового убило, меня ранило, а заряжающий, который меня до санбата дотащил, умер в санбате от потери крови».

Папа на мои настойчивые расспросы сказал, что из их полка выжили 3 человека — лейтенант (он сам), майор и полковник. Все калеки. Это папины слова, не мои.

А на вопрос, что на войне было самым страшным, папа неизменно отвечал: «Погибать в 41-м, когда не знали, чем всё кончится… В 45-м погибать было обидно, а в 41-м — страшно…».

Он о своих наградах не говорил, а я и не спрашивала….

Из папиного наградного дела, которое я в прошлом году нашла на сайте «Подвиг народа»: «Во время боя личным почином выбросил орудие (батарею) на открытую позицию и расстрелял в упор наступающего противника и его технику; командуя подразделением, уничтожил противника превосходящей силы».

Спасибо огромное тем, кто сделал этот сайт!

Мама в 10-м классе получила похоронку на своего отца, моего деда, и сразу же пошла в военкомат.

Мама моя была очень маленькая, совсем миниатюрная (158 см, 45 кг) и очень смешливая — я в этом смысле в неё.

Она начинала смеяться по любому поводу — всегда, взахлёб, до самой старости.

И однажды в День Победы, в застолье (я еще маленькая была, но за стол меня пускали), что-то бабы разговорились про предвоенную обувь, которая казалась им очень красивой.

И вдруг мама моя зашлась от хохота. И рассказала, как ей выдали шинель и сапоги на складе. Ну, шинель, ясен пень, сантиметров 20 тянулась шлейфом по полу — но это можно было обрезать. А вот в сапог она вставила сразу две свои тощенькие ноги 34 размера и скакала в этом сапоге по складу (ей восемнадцати не было), а тётка-кладовщица села на пол со смеху и тихо стонала: «Господи, каких только дур воевать посылают!».

Правда, маму никто не посылал, она пошла добровольцем.

Ее по малолетству направили в школу связистов, а в начале 42-го, в возрасте 17 с половиной лет, она попала в полк связи в Москву.

Ездила на фронт — «инструктором по установлению связи», дважды попадала под артобстрел, но прошла всю войну без царапинки.

Самое страшное, как она рассказывала, случилось во время второго артобстрела, когда рядом с ней погиб пожилой боец-связист. Она дурочка еще была, не поняла, что он убит, думала, что ранен, и вытащила тело здоровенного бойца с линии фронта в санбат — 4 километра волокла. Плакала и тащила.

Рост мамы был 158, вес 45. 18 лет. Ребенок.

После этого у нее до конца войны не было месячных и доктора говорили, что детей не будет никогда. Но она родила меня и моего младшего брата — в возрасте уже под 30.

Мама была демобилизована в марте 45-го, рассказывала, что ей, девочке, тыловики потом часто говорили, что она — ППЖ.

Она долго не понимала, что это такое: она была из женского полка, и их от всей этой грязи оберегал пожилой майор, как она потом узнала, профессор-физик Ленинградского университета. Он этим малявкам был отцом. И вот: пожилым она называла человека 44-х лет…

Для меня есть что-то глубоко символичное в том, что смертельно раненый боец тащил и вытащил своего командира, моего отца, и в том, что крохотная девчонка-сержант, моя мать, тащила и вытащила своего бойца. Их никто не заставлял это делать — никакие заградотряды — только совесть, и всё.

Мамин отец, мой дед, был командиром батальона ополчения, погиб в 49 лет.

Младший брат отца, Володя, школьником оказался в оккупации, призван был сразу после освобождения Украины, от него пришло 4 письма, последнее откуда-то из Хорватии. Потом пришла похоронка. Место захоронения известно, я там была.

Володя погиб, совершив личный подвиг: тело 20-летнего мальчика было найдено в окружении убитых им шестерых матерых эсэсовцев — так написано в документе, который я нашла на сайте «Подвиг народа». Думаю, семья об этом так и не узнала; по крайней мере, никто раньше мне об этих подробностях гибели Володи не говорил.

Бабушка, мать отца моего, мне, безмозглому дитю, рассказывала: «Я их всех не смогла на войну проводить: Коля ушел воевать из Туркмении, Ваня — прямо из института, Вася, отец твой, где служил, там и войну встретил, девочки (Катя и Нюся) тоже уехали раньше, и только Влодека (Володю) сама провожала… Да видно, рука у меня тяжелая была: все вернулись, а он — нет…». Она не плакала (я вообще железную свою бабушку до сих пор не могу себе плачущей представить). Просто она когда рассказывала, начинала левой рукой бить правую, «тяжёлую»…

Старшие папины братья — Николай и Иван — воевали на Украине, потом их пути разошлись. Дядя Коля довоевал до Секешфехервара, где был ранен и отправлен в тыл, а дядя Ваня дошел до Кенигсберга и там застрял надолго: его там оставили уже как специалиста, а его часть ушла на Берлин, о чем он всегда сокрушался.

Одна из сестер отца, самая старшая, Екатерина, директор школы, была откомандирована в РОНО, занималась эвакуацией школ, а потом организацией санитарного поезда, с которым всю войну и ездила — политруком (вспомните фильм «На всю оставшуюся жизнь»), а сестра Анна, тоже учительница, эвакуировалась вместе со своей школой, и в эвакуации возглавила детский дом и школу-интернат для девочек. После гибели Володи, которого все любили, Анна, тётя Нюся, отправилась к сестре Кате и стала санитаркой на том же санпоезде, до конца войны.

А у Юрки отец, танкист, участвовал в Параде Победы на Красной площади (мы еще смеялись всегда, когда по телику хронику этого парада смотрели, пытаясь угадать, в каком он танке сидит). А мать Юрина блокадница была, 14 лет ей было в 41-м.

Я до сей поры не примирилась ни со смертью отца — 32 года тому назад, ни со смертью мамы 10 лет тому.

Они были оба замечательные. С фантастическим чувством юмора и таким же высоким чувством собственного достоинства.

Я люблю и уважаю своих родителей и учителей. И безымянные могилы. И Пискаревское кладбище. И освобождение Освенцима.

Мой папа, которому был 21 год, и моя мама, десятиклассница, 18-летний сержант-инструктор, были дети. И они, дети, выиграли эту войну.

Они все — мои фронтовики, мой личный Бессмертный полк.

Любимые мои — папа, мама, дядя Володя, дядя Коля, дядя Ваня, тётя Катя, тётя Нюся, мамин папа — дедушка, которого я никогда не видела, — всех вас с Днем Победы!

Спасибо вам, родные мои!

И пожалуйста, простите нас за то, что мы вас не заслуживаем.

  • старший сержант ЮРИЙ НИКУЛИН,
  • лейтенант ПЕТР ТОДОРОВСКИЙ,
  • гвардии рядовой МИХАИЛ ПОГОРЖЕЛЬСКИЙ,
  • гвардии старший лейтенант ЗИНОВИЙ ГЕРДТ,
  • рядовой разведроты МИХАИЛ ПУГОВКИН,
  • капитан ВАСИЛИЙ ОРДЫНСКИЙ,
  • боец народного ополчения ЕФИМ КОПЕЛЯН,
  • майор ГРИГОРИЙ ЧУХРАЙ,
  • гвардии капитан БОРИС ИВАНОВ,
  • рядовой саперного батальона АЛЕКСАНДР ВОЛОДИН,
  • гвардии капитан ВЛАДИМИР БАСОВ,
  • гвардии старшина АЛЕКСЕЙ СМИРНОВ,
  • старший сержант АНАТОЛИЙ ПАПАНОВ,
  • боец народного ополчения ВИКТОР РОЗОВ,
  • старший лейтенант ВАСИЛЬ БЫКОВ,
  • гвардии младший сержант ИННОКЕНТИЙ СМОКТУНОВСКИЙ,
  • старший сержант ЮРИЙ КАТИН-ЯРЦЕВ,
  • лейтенант ВЛАДИМИР ЭТУШ,
  • рядовой ЛЕОНИД ГАЙДАЙ,
  • гвардии сержант РУБЕН АГАМИРЗЯН,
  • сержант ВЛАДИСЛАВ СТРЖЕЛЬЧИК,
  • боец народного ополчения, санитарка ВАЛЕНТИНА ТЕЛЕГИНА,
  • рядовой ВИКТОР АСТАФЬЕВ,
  • старшина разведроты ИВАН ЛАПИКОВ,
  • старший лейтенант мотострелковой бригады ЮРИЙ ЛЕВИТАНСКИЙ,
  • штурман бомбардировщика, капитан РОСТИСЛАВ ЮРЕНЕВ,
  • младший лейтенант ГЕОРГЕ ГЕОРГИУ,
  • автоматчик разведроты, ефрейтор ДАВИД САМОЙЛОВ,
  • рядовой разведроты партизанского отряда АЛЕСЬ АДАМОВИЧ,
  • военный корреспондент ИРАКЛИЙ АНДРОНИКОВ,
  • подполковник СЕРГЕЙ СМИРНОВ,
  • лейтенант ФЕДОР ХИТРУК,
  • фронтовой кинооператор, старший сержант ЕВГЕНИЙ ШАПИРО,
  • рядовой ЛЕВ АТАМАНОВ,
  • младший сержант ИВАН КОСЫХ,
  • старший сержант СЕРГЕЙ МИКАЭЛЯН,
  • старший лейтенант авиации ВЛАДИМИР ГУЛЯЕВ,
  • лейтенант ЕВГЕНИЙ ВЕСНИК,
  • фронтовой кинооператор, старший политрук РОМАН КАРМЕН,
  • стрелок-радист истребителя ЛЕОНИД КАЛАШНИКОВ,
  • гвардии рядовой МИХАИЛ ГЛУЗСКИЙ,
  • младший политрук ЮРИЙ НАГИБИН,
  • старшина флота ГЕОРГИЙ ЮМАТОВ,
  • рядовой АЛЕКСАНДР АЛОВ,
  • санитарка, ефрейтор медслужбы ЭЛИНА БЫСТРИЦКАЯ,
  • майор авиации ЯН ФРИД,
  • гвардии старшина авиации НИКОЛАЙ ГРИНЬКО,
  • младший лейтенант НИКОЛАЙ ЕРЕМЕНКО (ст),
  • гвардии лейтенант авиации ВЛАДИМИР КАШПУР,
  • рядовой ВЛАДИМИР САМОЙЛОВ,
  • гвардии капитан ВИКТОР НЕКРАСОВ,
  • лейтенант ЕВГЕНИЙ МАТВЕЕВ,
  • лейтенант АЛЕКСЕЙ МИРОНОВ,
  • старший сержант ВЛАДИМИР ЗАМАНСКИЙ,
  • сержант ПАВЕЛ ВИННИК,
  • старший сержант ЕВГЕНИЙ БУРЕНКОВ,
  • ефрейтор СЕРГЕЙ КОЛОСОВ,
  • старший сержант НИКОЛАЙ ПРОКОПОВИЧ,
  • старший политрук ДАНИИЛ ГРАНИН,
  • гвардии лейтенант АНДРЕЙ ЭШПАЙ,
  • гвардии младший лейтенант БОРИС ВАСИЛЬЕВ,
  • старший лейтенант, командир разведроты АЖДАР ИБРАГИМОВ,
  • рядовой АЛЕКСЕЙ ВАНИН,
  • капитан ГАБРИЕЛ ЭЛЬ-РЕГИСТАН,
  • лейтенант ЯКОВ СЕГЕЛЬ,
  • боец народного ополчения ИГОРЬ ВЛАДИМИРОВ,
  • подполковник КОНСТАНТИН СИМОНОВ,
  • гвардии старшина флота ГУРГЕН ТОНУНЦ,
  • лейтенант НИКОЛАЙ ЗАСУХИН,
  • командир противотанкового взвода ГЕОРГ ОТС,
  • гвардии старшина НИКОЛАЙ ТРОФИМОВ,
  • командир пулеметного взвода народного ополчения ФЕДОР НИКИТИН,
  • командир зенитного орудия, сержант ОТАР КОБЕРИДЗЕ,
  • сержант НИКОЛАЙ БОЯРСКИЙ,
  • рядовой разведроты СЕМЕН ФРЕЙЛИХ,
  • лейтенант ВЛАДИМИР ЧЕБОТАРЕВ,
  • старшина СЕРГЕЙ БОНДАРЧУК,
  • гвардии старшина ЮРИЙ БОНДАРЕВ,
  • рядовой БУЛАТ ОКУДЖАВА,
  • стрелок-радист истребителя АЛЕКСАНДР ВОКАЧ,
  • младший политрук ЕВГЕНИЯ КОЗЫРЕВА,
  • ефрейтор СЕРГЕЙ ГУРЗО,
  • старший лейтенант, командир разведроты ТЕОДОР ВУЛЬФОВИЧ,
  • боец народного ополчения ЛЕОНИД ОБОЛЕНСКИЙ,
  • военный корреспондент ЕВГЕНИЙ ГАБРИЛОВИЧ,
  • старший сержант ЯН ФРЕНКЕЛЬ,
  • рядовой ПАНТЕЛЕЙМОН КРЫМОВ,
  • гвардии младший сержант НИКОЛАЙ ПАСТУХОВ,
  • гвардии лейтенант ВАСИЛИЙ КОРЗУН,
  • младший лейтенант авиации ВАЛЕНТИН ЗУБКОВ,
  • ефрейтор НИКОЛАЙ ЗАСУХИН,
  • старший сержант-десантник РОМАН КАЧАНОВ,
  • рядовой ГЛЕБ СТРИЖЕНОВ,
  • рядовой ОЛЕГ ГОЛУБИЦКИЙ,
  • военный корреспондент АЛЕКСЕЙ КАПЛЕР,
  • майор ЮРИЙ ОЗЕРОВ,
  • старшина разведроты ПАВЕЛ ЛУСПЕКАЕВ,
  • рядовой ПЕТР ГЛЕБОВ,
  • гвардии рядовой СТАНИСЛАВ РОСТОЦКИЙ.

Я совсем не помню, как Шура появился в моей жизни.

Вот, обычно первая встреча запоминается, а тут — полное ощущение, что он был со мной всегда.

С нами.

Кажется, Юрка нас познакомил.

Павлов был персонаж довольно бесцеремонный, а Шура, наоборот, очень церемонный. Он со всеми — включая близких друзей — был «на вы». Но Павлов этого словно и не замечал, и, на правах чуть более старшего, преспокойно тютоировал Шурочку, и тому пришлось сломать себя и перейти с нами «на ты».

Так оно навсегда и осталось, и я подозреваю, что мы с Павловым были в числе тех — не более 10 человек на всём белом свете — кто был с ним «на ты», Шуру называл Шуркой, а он нас — Иркой и Юркой. Ну, или Шурочка — Ирочка — Юрочка.

Когда как.

Из-за этого, вероятно, и возникла в наших отношениях та простота, уютность и домашность, какой Шура обычно старался с людьми избегать.

Однажды мы сидели в ленфильмовском кафе и болтали — с Шурой всегда было интересно болтать, поскольку был он блестяще умен, и даже смолоду невероятно, нереально образован — так вот, болтали мы о том о сём, и я спросила его, что он заканчивал.

Шура сказал: «Ничего!».

В советское время представить себе человека нашего круга, который ничего не заканчивал, было невозможно. Все заканчивали хоть что-то, и по тому, что именно заканчивали, мы друг друга на первых порах знакомства и мерили.

Мы с Павловым — на тот момент оба уже с аспирантурой за плечами — вытаращили глаза.

И он нам рассказал, что начал было учиться в институте, но внезапно образовалось столько всего интересного в жизни, что он на это образование забил, и занялся интересными делами.

Такой вот абсолютной личной независимостью от общепринятого (при абсолютной же комильфотности) Шура всегда отличался от всех наших знакомых.

Потом, много лет спустя, когда я позвала его в жюри своего питерского фестиваля, и он согласился, директриса фестиваля, Людмила Томская, которая всегда крайне строго и ревниво следила за соблюдением дресс-кода и вообще «питерского стиля», даже не обратила внимания на то, что Шура, член жюри, выходит на сцену БКЗ в мятых штанах и зелёной вязаной кофте. Как будто так и надо, как будто он — в смокинге.

Она его полюбила буквально с первого взгляда — хотя он вовсе не был кинозвездой и она вообще толком не понимала, кто он такой — а вот сразу решила для себя, что Шура — очень важный и знаменитый, и если её спрашивали «а это кто?» — Люда вытаращивала на спрашивающего глаза и говорила: «Тимофеевский!», словно это должно было вопрошающему всё сразу объяснить, словно он был Брэд Питт.

Переспрашивать Люду было опасно для жизни, никто и не переспрашивал. И после того фестиваля она приглашала его на каждый следующий — просто так, гостем: «Шурочка, я всегда вас рада видеть — ничего не делать, просто приезжайте и всё!».

А в другой раз мы снова сидели втроём в какой-то питерской кофейне, и тут выяснили, что мы с Павловым любим и умеем играть в преферанс. Шура страшно загорелся: он тоже любил, но играть ему было не с кем.

Мы назначили рандевушечку у нас в пятницу, они с Павловым набрали винища, я чего-то наготовила (котлет, кажется; Шура поесть любил, был гурман, но и простую пищу уважал, и котлеты мои сильно нахваливал), и уселись мы на нашей кухне играть (родители с ребенком были на даче и нам никто не мешал).

Вдруг посреди пули они с Юркой решили посмотреть телевизор, включили — а там футбол, чемпионат мира. Они оба в футболе ни бельмеса не понимали тогда, но немедленно увлеклись, пулю отложили в сторону, и начали орать. Там играл Рууд Гуллит, как сейчас помню, а значит, шёл 1988 год.

Боже, как же они орали. Я говорила: «Шура, ну Павлов — босяк, ладно; но ты же — потомственный интеллигент с родословной, как ты себя ведешь?!». Шура и Юра смотрели на меня как на насекомое, и я стала орать вместе с ними. В результате мы втроём нажрались, мосты развели, Шурка остался ночевать у нас в детском кресле-кровати (не понимаю, как он там уместился — он всегда был огромный — но уместился).

Утром они опохмелились и преспокойно продолжили писать брошенную вчера пулю…

А в фоновом режиме мы разговаривали про живопись и про античную скульптуру, потом перешли на Микельанджело, потом сплетничали про Ленфильм, потом — про новые фильмы. Это и была у нас бытовая болтовня. А вовсе не мытьё костей, как сегодня.

Хотя, кстати, с Шурой и сплетничать тоже было интересно. Он про то, кто с кем развёлся и кто на ком женился, разговаривал с таким же упоением, как и про античность и про Микельанджело.

Ему просто было интересно всё — вообще всё.

Он бывал в своих оценках часто парадоксальным, всегда тонким, а подчас — во времена молодости больше, с годами меньше — и весьма жёстким и язвительным. Но, в отличие от большинства коллег, никогда целью его оценок не было желание оттоптаться. И уж тем паче — из-за несовпадения во взглядах. Только по существу предмета — и никак иначе.

Я, с момента своего появления в фейсбуке в 2011 году, всегда сразу высматривала, лайкнул Шура мой текст или нет. Вот, конкретно он. И очень расстраивалась, если не лайкнул. А уж когда хвалил — прыгать была готова. И Юра, когда Шура похвалил его «Дикарку» сиял потом целый день… Последний Шурин лайк на моей странице был в день его смерти. За несколько часов…

В определенные моменты жизни Шура имел возможность добывать людям приличные места и должности с приличными окладами или гонорарами. Но вот ведь какая штука: ему обязаны были многие, а он сам мало кому. Он о своих благодеяниях никогда никому не напоминал — и люди о его благодеяниях нередко забывали. Он не роптал и не сердился. Царственное благородство было у него в крови.

К счастью или к несчастью, но мы с ним никогда не работали вместе, и потому наша дружба никогда не была зависима от внешних обстоятельств, от того, кто кому кем приходится, кто кому чего должен. В те времена, когда мы встречались часто, чуть не постоянно, отношения были достаточно легкомысленными (да мы и сами были молоды и легкомысленны), с годами стали встречаться редко — больше переписывались или перезванивались, а отношения почему-то становились всё более близкими и доверительными. Так тоже бывает.

Я очень любила с ним говорить о религии и о Боге. В том, как он понимал и думал про Бога — тонко и пронзительно, одновременно и с чувством глубокого внутреннего покоя и с каким-то щемящим тайным чувством вины — было что-то на редкость настоящее, подлинное, совершенно не показное…

Он был на удивление раним и беззащитен.

Внешне он выглядел вполне монументально: спокойным, уравновешенным, ироничным. Свою обиду и растерянность, свою уязвимость никому не показывал.

А на самом деле он, словно доброе дитя, вообще не понимал, как реагировать на хамство. На жлобство. На нетерпимость. Он говорил, что искренне завидует мне, которая умеет клацнуть зубами так, что охота хамить мигом отбивается. Да, я сейчас тоже ослабела, и, бывает, пасую перед хамами; но до конца о том, что были когда-то и мы рысаками, не забываю — и потому периодически от меня отскакивают те, кто по неосторожности слегка забылся.

А вот Шура так защищаться не умел, и страдал от этого безмерно. Он время от времени писал мне в личку: «Ирка, ну это уже просто пиздец какой-то, посмотри, я же написал совершенно вегетарианский пост! Почему эти люди так реагируют?!».

Я отвечала: «Шур, ну сколько раз тебе говорить — закрой комменты от праздношатающихся! А хамов — бань. Ну, пожалей же себя, наконец!».

Шурин ответ бы примечателен: «Конечно, ты права, надо банить. Просто наше поколение очень трепетно относится к свободе слова — слишком долго мы страдали от ее отсутствия. Поэтому я даю возможность высказаться всем и обо всем. Я не вижу беды в обсуждении любого вопроса, от некоторых тестов, правда, блевать тянет: я понимаю, гигиена необходима. Но поделать с собой ничего не могу».

Сейчас о нём многие пишут, как о некоем культурном феномене, а как по мне — вот эти его трепетность и нежность и были его сутью. Про культуру сегодня умеют неплохо поговорить и самые отчаянные, омерзительные социал-дарвинисты, а в нем его светлая душа была куда важнее всего остального.

Хотя, про культуру он понимал, как мало кто, и знал её, как мало кто.

Мы с Павловым и Алей Чинаровой собрались на 2013 НГ в Италию. Специально так, чтобы вне сезона: строго по музеям. Флоренция, Венеция, Рим.

Так-то мы в Италию наезжали время от времени, по разным причинам и в разные места. Но всякий раз останавливались в ступоре перед ордами туристов, и в очереди вставать не хотели.

И потому всяческой архитектуры мы в Италии насмотрелись всласть, а вот насчет художественных галерей такой же насмотренностью похвастать не могли.

Шура — который Италию превосходно знал и любил, а в Риме вообще чувствовал себя, как в собственной квартире, — составил мне по телефону и по почте подробную локацию, логистику, откуда куда и как переезжать, переходить, что за чем смотреть, где в Риме можно пойти на Рождественскую службу, а на следующий день мы договорились встретиться в ресторанчике (о, как мы гордились, когда он сказал, что не знал найденный нами чудесный ресторанчик Тритоне!).

И вот, мы уже обошли всё, что было возможно обойти за 4 дня во Флоренции, и за 4 дня в Венеции, и за 3 дня в Риме — Ватикан, вилла Боргезе и всё такое, — а в предпоследний римский день встретились с ним в Тритоне, пообедали и пошли гулять.

Он вёл нас теми маршрутами, которые мы уже прошли и считали обследованными. Но он заводил нас в церковь, в которую мы не заходили, включал свет (он знал, где расположены выключатели), и мы обнаруживали мини-выставку Караваджо, причем, картин, являющихся собственностью собора и никогда не покидавших его стен.

А в другом — микельанджеловского Христа, несущего крест. Или сворачивал в какой-то дворик, а там прямо на доме были потрясающие фрески, или поразительный фонтан с историей… И всё время рассказывал и рассказывал, и мы взахлеб могли спорить про то, какая Пьета Микельанджело лучше, и про то, какие есть смешные картины выдающихся мастеров в венецианском дворце Дожей… Могли перескочить на обсуждение новых фильмов, а потом опять вернуться к Тициану.

Культура была содержанием жизни Шуры.

Он был римский патриций, который с разной степенью капризности или властности выбирал себе сегодняшних любимцев, а завтра фавориты менялись (но прежние не были забыты и тоже оставались любимыми)…

Стало темно, но он нас всё вёл и вёл, и всюду знал где и какую кнопочку нажать, чтобы стал свет…

Я бесконечно могла бы о нем рассказывать, там граней было превеликое множество, как на тщательно ограненном алмазе…

Но вот это для меня на сегодня в моих воспоминаниях о нём главное: «он знал где и какую кнопочку нажать, чтобы стал свет».

А под катом еще одна история — я это написала давно. И это — тоже о Шуре.

Вчера, 12 апреля, в день космонавтики, Ефиму Захаровичу Копеляну исполнилось 108 лет.

Когда он умер, ему было всего 63 и он казался мне старым…

Вспомнила один вечер в БДТ.

Приятель, учившийся несколькими курсами старше, театровед-болгарин Орлин Стефанов, стал зав. отделом болгарского журнала «Театр» и попросил меня сделать интервью с Ефимом Захаровичем Копеляном.

Я только что перешла на третий курс, и страшно трепетала. Составила себе список вопросов. Ефим Захарович снимался на разрыв аорты, практически все время ночевал не дома, а в Красной стреле.

Сначала отнекивался: «Ну, мася, ну некогда же мне». Потом смилостивился:

— Ладно, приходи на «Луну для пасынков», сиди в гримерке, я перед спектаклем, в антракте и после тебе что-нибудь расскажу.

Перед спектаклем поговорить почти не удалось: всё время кто-то забегал. Наконец, всё устаканилось, но времени было мало, а Е.З. отвечал обстоятельно и подробно. И потому, когда раздался очередной стук в дверь, раздраженно рявкнул: «Кто там еще?».

Это была актриса Ира Лаврентьева, тогда восходящая звезда (так толком и не успевшая взойти), его партнерша по спектаклю.

Она не ожидала такой реакции и нерешительно остановилась на пороге.

Е.З. смутился: «Извини, Ириша, мы тут работаем маленько».

Ира застенчиво промямлила, что принесла долг — 10 рублей.

Тут смутился уже Копелян: отчего-то ему стало неловко, работа остановилась, он стал мне объяснять, как нелегко живется этой красивой и талантливой молодой женщине… А там уж и костюмерша привезла вешалки: одеваться.

Я сидела в гримерке и слушала по трансляции спектакль, который знала наизусть. По радио внезапно открылись новые акценты: его Джим Тайрон внезапно оказался куда менее брутален и куда более закомплексован, чем представлялось из зала, когда внушительная личная харизма Е.З. эти черты персонажа несколько подавляла… А отчаянная тоска Тайрона по «утраченному раю» была еще пронзительней.

Е.З. ни на секунду не сходил со сцены, и в гримерку в 1 акте не возвращался. Пришел только в антракте. Уже позабыв, что я там жду. Сказал: «А… Забыл. Пойди в буфет, кофейку выпей, я сейчас передохнуть должен. После спектакля договорим!». Его белая рубаха была насквозь мокрой. Он задыхался. (Это к вопросу о том, как в прежние времена «тратился» актер на сцене).

Примчалась костюмерша, привезла костюм-дубль.

Я ушла в буфет.

Вернулась, когда прозвенел 3 звонок, и Е.З., переодетый, с освеженным гримом, уходил из гримерки. Он уже повеселел, и даже подмигнул мне.

Во 2-м акте он дважды забегал: менял мокрую рубаху.

После спектакля он был выжатый как лимон, и я было сказала, что давайте отложим, но он замотал головой и честно продолжил работу со мной, задержавшись где-то минут еще на 40.

Проходивший мимо, уже одетый в цивильное, дядя Коля Трофимов заглянул — вытаращил глаза: «вы чего тут делаете?».

Мне стало совестно. Я быстро «свернула лавку».

Мы простились на выходе из театра.

Через неделю снова пришла, только уже после репетиции, и принесла готовый текст на подпись. Отсидела большой прогон потрясающих «Трех мешков сорной пшеницы» (он успел еще сыграть премьеру, а потом умер и его в спектакле заменил Лавров).

Копелян был весел, настроен был балагурить.

Он читал и приговаривал: «Скажи на милость, какой я умный, оказывается!».

Голос Копеляна за кадром.

Сегодня, с Лазаревой субботы на Вербное воскресенье, скоропостижно умер один из самых прекрасных людей на свете.

Не стало одного из самых светлых, точных, проницательных умов, нежного, трепетного сердца.

Мы должны были встретиться и посидеть в ресторанчике вечером в день показа фильма, на который мне была заказана рецензия.

Шура ждал меня, а фильм сильно задержали, он закончился очень поздно, и я не пошла.

Написала, что не успеваю, а он мне ответил — ну, не страшно, в другой раз.

Шурочка, любимый, если бы я могла знать, что другого раза не будет!

Господи, прими к Себе душу добрую, христианскую, православную.

Будь к ней милостив, добрый Господи, прости все прегрешения — вольные и невольные.

На одно имя станет теперь короче моя вечная заздравная записка в храме, на одно имя длиннее — поминальная.

Теперь навсегда…

12.04.20 08:17

…Не успела открыть глаза, как в голове сразу мысль: Шуры больше нет…

Эта ужасная робкая надежда, что всё это мне приснилось, и я сейчас ему позвоню, и скажу: «представляешь, Шурка, мне приснилось, что ты умер»…

А он мне ответит: «это к долгой жизни»…

Помнишь, Шурочка, ты мне говорил, чтоб я не убивалась по поводу Юриной неготовности к смерти, что Господь к Юре милостив — что смерть его была мгновенным переходом, а не долгим угасанием. Ну вот, ты и себе получил точно такую же…

Жизни Вечной тебе, дорогой мой.

Я за все 33 года знакомства с тобой даже представить себе не могла такого несчастья — что когда-нибудь останусь без тебя…

Михаил Брашинский написал: «а, может, всё это про медленность? Про то, чтобы научиться снова всё делать медленно и неправильно, как надо, — любить медленно, думать медленно, ходить медленно, смотреть медленно, еду готовить медленно, есть медленно. Спешить-то куда?»

Я себя ловлю на том же.

У меня куча фильмов, присланных мне по ссылкам, которые я раньше быстро-быстро бы разметала, глядя одним глазом. А сейчас смотрю медленно, вдумчиво, с карандашом в руке (а нетерпеливые авторы мне уже барабанят в личку!).

Я отложила в сторону английские детективы — сама не понимаю, почему. И уселась вдруг читать Гомера в переводе Гнедича, на которого у меня прежде терпения не хватало.

И прям пожалела, что раньше этого не сделала.

Когда читала про то, как всеми силами пытался увильнуть от «призыва в действующую армию» Одиссей, к каким уловкам прибегал, и как терпеливо дожидался «военкомат», когда ему надоест дурковать — я просто в голос хохотала!

Вот, подумываю, а не взяться ли после Гомера за «Войну и мир», и не перечитать ли греческих философов?

Я послушала полностью пару любимых опер в хорошем исполнении, при этом не проматывая быстро-быстро до любимых арий или музыкальных пассажей, а целиком.

И обнаружила нечаянно, что одну и нельзя было «проматывать», там вся музыка гениальна, а во второй между «шлягерами» написано довольно посредственно, неряшливо, как будто «шаляй-валяй», как будто автору шлягеры было интересно писать, а связную большую форму — не очень. Или у него просто не очень получилось.

Я и с близкими по телефону стала не быстро-быстро болтать, не так, чтобы скорее сказать «пока» и положить трубку, а как раньше, — с уточнениями, с детализацией: «А он? А ты? И что?».

Я перестала лениться мелко нарезать овощи для готовки, мне перестало быть скучно стоять на балконе, курить, смотреть во двор, где ничего не происходит…

И ведь мы раньше любили эту медленную жизнь.

А потом куда-то вдруг все побежали…

Прочитала у Наталии Осиповой про «теле-доктора» Малышеву, которая в эфире на всю страну радостно сообщила, что ей надо было на передачу, и поэтому к ней мигом приехала скорая и сделала ей экспресс-тест на коронавирус, а потом ей еще раз сделали повторный тест, чтоб душенька её была спокойна.

После чего она сквозь модные очки посмотрела на свою многомиллионную аудиторию и сообщила людям, что скорую вызывать не надо без совершенно очевидных симптомов, и к пожилым — тоже не надо, есть у скорой и более срочные дела.

То есть, более срочных дел, чем здоровье 59-летней телемиллионерши (когда-то, между прочим, дававшей клятву Гиппократа) у скорой нет, а более срочные, чем ваша жизнь или жизнь ваших близких — есть.

Я, обычно, не читая, проматываю тексты о бессовестных людях с нашего ТВ, но за этот текст зацепилась, потому что буквально перед ним в моей ленте появился пост Ирины Ильичевой о том, что накануне в Перми умерла от коронавируса 36-летняя женщина, главный редактор «Делового интереса», у неё осталось двое детей и родители…

И я вдруг подумала — хотя одна история случилась в Москве, а другая в Перми, — что сегодня, когда даже к самым «тяжёлым» скорая едет по 5–7 часов, Малышева просто нескольким людям не оставила шанса на жизнь.

Потому что ей надо было на передачу, а она была «контактная».

Понимаете?

Её сраная передача, возможно, стоила жизни кому-то, кого мы любим, и кого, возможно, вскоре будем оплакивать, даже не зная, что его жизнь оказалась не так ценна, как очередной эфир этой твари…

Кто-то умирал в муках удушья, пока врачи не доехавшей к ним скорой успокаивали телеведущей душеньку.

Да еще и похвалилась этим на всю страну.

У меня нет никакого резюме по этому поводу.

Просто я сама задохнулась на несколько минут, и потом справлялась с гневом и яростью что-то полчаса, вот, буквально: давила их в себе.

И не смогла раздавить до конца, пока это не написала.

Прим. админа: на «Пикабу» в каментах ЖАРА.

Пресс-служба Московского международного кинофестиваля:

В связи с распоряжением правительства РФ об ограничении до 1 мая 2020 года въезда в Россию иностранных граждан Московский международный кинофестиваль, который должен был пройти с 22 по 29 апреля, переносится. Новые даты ММКФ будут объявлены позднее.

Надеемся, что фестиваль состоится в самое ближайшее время, когда его проведение будет абсолютно безопасным для наших многочисленных зрителей, а также иностранных гостей и участников.

Как странно всё происходит в жизни…

Прямо, как по заказу: вставь такой сюжет в сценарий — все скажут «выдумки, так не бывает!».

А я вот — по своей надобности — искала и нашла себя, как я снималась у Юры в «Албанце-2»: там артистка-эпизодница, которая должна была хирурга играть, слишком долго ждала съемку и активно снимала стресс, и к началу съемки так отдохнула, что ей впору было не хирурга, а пациентку играть. Ну, Павлов и говорит: «Представитель продюсерской компании, — на костюм, и в кадр быстро, нефиг тут под ногами у людей путаться!».

Так я получила маленькую роль в кино и даже со словами (это моя третья роль у него была — первую он вырезал полностью, сказав, что я в цветовую гамму не вписалась, вторую сократил до 2 секунд, а третью наполовину оставил!).

Но сюжет мой не про это.

И буквально в ту же самую секунду мне ленфильмовские коллеги напомнили, что Павлов тоже начал свою актерскую кинокарьеру по приказу начальства.

Сидит он такой весь из себя свежеиспеченный Главный редактор Мастерской первого фильма, начальника из себя корчит, а тут звонок из Дирекции «Ленфильма»: Павлов, в Первый павильон, быстро.

— Зачем?

— Там у Ясана — эпизодник нажрался, пока съемки ждал, нужен представительный мужчина лет 30, кроме тебя — некому. Это служебное задание, отговорки не принимаются.

Так Юрасик получил свою первую роль в кино. По-моему, это лучший эпизод фильма получился. Он еще потом хвастал, что с первого дубля снялся — как с куста.

А когда пришло время МТП и его позвали звучать, он уже всех послал: у него была сдача «Ленинграда, ноября», ему было не до грибов, и его Володя Еремин озвучил — я так и не могла спокойно воспринимать этот чужой и совсем непохожий голос, и орала, что лучше бы он своих Морозова со Шмидтом изуродовал, чем себя.

Сейчас нашла этот фильм — с огромным трудом — «При открытых дверях», 2-я серия.

Но зато сохранились его живые кадры той поры, спасибо Дирекции «Ленфильма».

Молодой еще, и очень красивый, хоть и с голосом Володи Еремина.

Смотрю на моего молодого красавца, годящегося мне, нынешней, в сыновья, и наглядеться не могу…

Уважаемые коллеги-кинематографисты!

Вновь ММКФ будет проходить в конце апреля, и вновь большинство из вас будут до самого июня думать думу: «Возьмут меня на Кинотавр, или лучше сдаться Павловой в Роспрограммы?».

Сдавайтесь Павловой, пока не поздно, и спите спокойно!

Тем более, что Павлова потом и в Питер на «Виват» возьмет.

Ну, и чтобы два раза не вставать, напоминаю: Разлогов и Павлова — это не один человек, а два разных человека.

И не говорите мне потом: «А я же Разлогову давал!».

Отбор фильмов-участников Российских программ ММКФ объявлен открытым.

Присылайте полный и короткий метр!

Страница 1 из 7

Темы

Круглый стол Георгий Товстоногов Юрий Никулин Андрей Звягинцев Авдотья Смирнова Франко Дзеффирелли Автор: Ирина Павлова Кира Муратова Андрей Тарковский День Победы РосПрограммы ММКФ Римма Маркова БДТ Дом кино Елена Соловей Эва Шикульска Ленфильм Юрий Богатырев Светлана Крючкова Видео Мастерская Первого и Экспериментального фильма Павел Лебешев Юрий Павлов   Никита Михалков Борис Хлебников Олег Стриженов Олег Басилашвили Иосиф Кобзон Публичные встречи СМИ о нас Анатолий Эфрос Михаил Козаков Людмила Гурченко Евгений Леонов Коронавирус Блог Алиса Фрейндлих Футбол Николай Лебедев Наталья Пушкина Радио Расписание РосПрограмм Мировое кино Публикации в СМИ Автор: Юрий Павлов Вия Артмане Кинофестивали Николай Еременко Ефим Копелян Отар Иоселиани Марчелло Мастроянни Квентин Тарантино Бернардо Бертолуччи Наше кино ТВ Крошка-енот Лариса Гузеева Лекции Игорь Владимиров Автор: Марианна Голева Илья Авербах Фото Андрей Петров Текст Алексей Балабанов Пушкин Алексей Герман Карен Шахназаров Федерико Феллини

16.11.2017 Блог

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Обо мне Павлов О проекте Видео | Лекции
Тексты | Публикации в СМИ | Блог
РосПрограммы ММКФ

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Аккаунты проекта в соцсетях: