Авербах. 85!

Авербах рожден был, чтоб быть кумиром.

Он был даже в тогдашнем Ленинграде, населенном особенными людьми, едва ли не самым особенным.

Совсем молодым студентом-медиком в ленинградской окололитературной среде он, по какой-то неведомой причине, пользовался непререкаемым авторитетом. Даже надменный и независимый Иосиф Бродский его робел и искал его одобрения.

Он был начинающим режиссером, снимающим свой дебют, но, по рассказам участников и очевидцев съемок «Степени риска», вокруг всё было пронизано таким почтением к нему, словно на площадку вышел признанный мэтр.

К нему с опасливым уважением относились чиновники Госкино, хотя он ничем не старался их расположить к себе.

Все как-то сами понимали, чувствовали, что он — небожитель.

И это было совершенно удивительно.

В художественной культуре всегда существуют люди, которые являются непререкаемым авторитетом «среди своих». Это совершенно особая каста художников, чьи фильмы (а во многом, и собственная их жизнь) для всех, кто вокруг, оказываются эталоном. Мерилом вкуса, стиля, мастерства. Мерилом нравственности и благородства.

На них хотят походить, но походить на них нельзя.

Режиссер Илья Авербах буквально с первых своих шагов в кино, с фильма «Степень риска» сформировался как крупный мастер. Врач по первой профессии, он и в кино был, если угодно, врачевателем. Во времена, когда официально насаждалось понятие «быть проще», он ухитрялся быть аристократом. Во всем. В том, как он одевался, в том, как вел себя, какие фильмы снимал.

В 1986 году Илья Александрович Авербах был самым авторитетным человеком «Ленфильма». Именно так, потому что к этому моменту как режиссер уже куда «моднее» был Алексей Герман, чей «Иван Лапшин» не сходил со всех уст. А лента Авербаха «Голос» (его последняя работа в игровом кино) вызывала, мягко говоря, неоднозначную общественную реакцию, хотя видовой фильм о Ленинграде, снятый незадолго до смерти, по сей день считается эталонным в своем жанре. И, тем не менее, на каждой студии существует некто, перед кем все испытывают или пиетет, или хотя бы чувство неловкости за плохие фильмы или неблаговидные поступки. Для «Ленфильма» таким человеком был именно Авербах.

Он, который делал безукоризненно интеллигентное кино (это было абсолютным свойством всех его картин — и «Степени риска», и «Драмы из старинной жизни», и «Монолога», и «Объяснения в любви», и «Чужих писем» и «Фантазий Фарятьева», и «Голоса»).

Он, который стал в этой стране последним режиссером, чьим героем в кинематографе (если угодно — «лирическим героем») был интеллигент в том смысле слова, какой в него вкладывают только в России. То, что ему так и не удалось осуществить последний любимый замысел — экранизацию булгаковской «Белой гвардии» — весьма симптоматично. Потомок старинного рода Куракиных, он так и не смог снять кино о том, что потерял мир с исчезновением семьи Турбиных.

В сущности, этот сюжет он реализовал в собственной творческой биографии.

Авербах создал на экране особый мир — мир людей, с которыми хотелось общаться и дружить, которым очень хотелось подражать, и подражать которым было совершенно невозможно, ибо такими как они невозможно было стать, такими можно было только родиться. Не зря же учительница Вера Ивановна из авербаховских «Чужих писем» стала эталонной фигурой, когда красота и интеллигентность, ум и душевная стойкость вовсе не оказываются синонимами беззащитности и слабости. Да, она не знала, как объяснить раскованной бессовестной ученице, почему нельзя читать чужие письма. Зато она твердо знала, что — нельзя! Она вообще знала те неписанные, но незыблемые нравственные правила, которые сегодня все забыли, как рецепт сушёной вишни из «Вишневого сада»… Кто научил её этим правилам?

В ответе на этот вопрос, если угодно, и сокрыто то главное, чем всегда поражали герои Авербаха. Они, подобно лирическому герою Булата Окуджавы, были «мостиком» между эпохами, принадлежа одновременно дню нынешнему и дню минувшему. Пока они были на экране, мы знали, что мы — наследники великой культуры.

В определенном смысле Авербах подобный же мир стремился культивировать вокруг себя в реальной кинематографический жизни.

Он был в кинематографе России тем последним художником, который, если перефразировать Поэта, больше чем художник.

С его смертью прервалась эта традиция в кинематографе, а вместе с нею завершилась и целая эпоха, в которой кино было не столько развлечением, сколько искусством духовного самовыражения и человеческого самосохранения и душевного врачевания.

Илья Авербах для своего поколения ленфильмовской режиссуры был чем-то вроде нравственного и художественного эталона — своего рода «системой мер и весов».

Сделать что-то неприличное, что-то недостойное, работая рядом с ним, было совершенно невозможно: достаточно было представить себе, какую он скроит гримасу и как пройдет мимо тебя, отведя глаза…

Всегда буду помнить его короткое выступление на одной конференции — оно не утрачивает своей актуальности и по сей день. Илья просто вышел и сказал:

— Мы в последнее время чуть-чуть исказили ценностную шкалу. У нас непристойное стало именоваться «неважным», неважное — «пристойным», пристойное — «хорошим», хорошее — «шедевром». И оно бы ничего. Вот только для шедевров на этой нашей шкале места не осталось!

После смерти Ильи Александровича Авербаха, говоря совсем не фигурально, в кино и околокинематографической жизни стало всё позволено, всё не стыдно.

В том числе и художнику.

Это обнаружилось не сразу, но когда обнаружилось, стало совершенно очевидно, что водоразделом двух эпох — той, когда понятие «художник» автоматически идентифицировалось с понятием «интеллигент» и той, когда эти понятия существуют вполне автономно — была именно смерть Ильи Авербаха.

Более того, по прошествии лет можно уже говорить о том, что было в этой ситуации первично, а что вторично.

Эпоха, разумеется, сменилась не в результате ухода этого художника.

Но его уход стал своеобразной мистической реакцией на начало безвременья, в котором Авербаху места определенно не было

И вот еще что важно…

Знаете, есть люди, которых нельзя обижать.

Совсем.

Это не значит, что других можно — всех нехорошо.

Но одни с этим умеют справляться, и т. д., — а другим это ломает позвоночник. Они хрупкие.

Они могут защитить от обид кого угодно — но не себя.

Все на Ленфильме знали, что Илья Авербах, а потом Семен Аранович, умерли именно от обиды.

От того, что не смогли с нею жить.

Так иногда тоже бывало.

Именно про таких говорят: «невольник чести».

Темы

Иосиф Кобзон Олег Басилашвили Михаил Козаков Римма Маркова Андрей Петров Автор: Ирина Павлова Коронавирус Видео Лекции Мировое кино Франко Дзеффирелли Крошка-енот Ефим Копелян Андрей Звягинцев Отар Иоселиани Лариса Гузеева Мастерская Первого и Экспериментального фильма Павел Лебешев БДТ Елена Соловей СМИ о нас Никита Михалков Олег Стриженов Илья Авербах Николай Еременко Марчелло Мастроянни Блог Круглый стол Вия Артмане Анатолий Эфрос Ленфильм Бернардо Бертолуччи Автор: Юрий Павлов Алиса Фрейндлих Карен Шахназаров Пушкин Текст Юрий Павлов Юрий Богатырев Эва Шикульска Игорь Владимиров Борис Хлебников Николай Лебедев ТВ Алексей Балабанов Наталья Пушкина Фото Евгений Леонов Авдотья Смирнова Публичные встречи Расписание РосПрограмм Андрей Тарковский Радио Автор: Марианна Голева Публикации в СМИ Кинофестивали Светлана Крючкова Федерико Феллини Квентин Тарантино Георгий Товстоногов РосПрограммы ММКФ Людмила Гурченко Дом кино Наше кино День Победы   Алексей Герман Футбол Кира Муратова Юрий Никулин

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Обо мне Павлов О проекте Видео | Лекции
Тексты | Публикации в СМИ | Блог
РосПрограммы ММКФ

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Аккаунты проекта в соцсетях: