Мои фронтовики

Я завтра с ними не пойду. Я ни с кем не пойду. И мне от этого стыдно и больно.

Мой отец, 21-летним лейтенантом, выпускником артиллерийского училища, попал в часть под Ровно за неделю до войны. Так что на фронт ему уходить не пришлось — фронт сам к нему пришёл.

Их батарею должны были отправлять в летние лагеря на учения. Пушки подготовили к транспортировке. Были сняты, отдельно упакованы, соскладированы прицелы. Упакованы и еще не соскладированы боевые снаряды.

Так и встретили войну 22 июня.

Палили без прицелов в белый свет, как в копеечку, на удачу: попадут — не попадут… Потом научились целиться через ствол — под огнём учились.

Перемещались на восток — «выравнивали линию фронта».

Повоевал папа так вот до 17 августа 41-го, его батарея была «счастливой»: до августа дожили 2 человека. В других — выкосило вчистую.

За день до переформирования папе раздробило ступню, а заряжающему осколок попал под легкое. Заряжающий вытащил лейтенанта в санбат.

Папа выжил, заряжающий умер в санбате. С родителями заряжающего папа поддерживал связь до самой их смерти.

Ордена и медали догоняли его по госпиталям. Папа каждый раз удивлялся: отступающим особо на награды не расщедривались. Видимо, он не просто так отступал, но про подвиги свои он не рассказывал: говорил «стреляли и стреляли, что рассказывать…».

Он в госпиталях провел что-то больше полутора лет: доктора жалели молоденького лейтенантика 21-го года отроду, и пытались максимально сохранить ему ногу. В результате эту ногу ему резали 16 раз, и дорезали в конце концов почти до паха, он прошел все стадии газовой гангрены и чудом выжил, хотя могли с самого начала оттяпать по колено, и через пару месяцев отец был бы уже здоров.

Откочевав так по госпиталям, отец, после 16 операций, остался 22-летним инвалидом и начал жить сначала…

Мы с братом, малышами, играли его медалями и орденом, а потом потеряли их.

И документы куда-то подевались — родители не особо тщательно свои наградные документы хранили: тогда за них, кажется, ничего не полагалось, а если и полагалось, то они не любители были ходить и требовать льготы: отец был инвалид без ноги, ему каждый год приходилось проходить ВТЭК, и его доктор, смущаясь этой чьей-то глупости, всякий раз горько шутил: «Ну что, нога еще не отросла?».

Отец отшучивался: «Жду!».

Про свой последний бой отец говорил так: «Всех поубивало, остались вестовой, заряжающий раненый, да я, лейтенант. И так мне показалось обидно и унизительно вот так вот сдохнуть тут без толку и смысла, что мы втроем вытолкали на бруствер эту нашу пушку без прицелов, и прямой наводкой стали жарить, пока нас всех не поубивают. Ну, вестового убило, меня ранило, а заряжающий, который меня до санбата дотащил, умер в санбате от потери крови».

Папа на мои настойчивые расспросы сказал, что из их полка выжили 3 человека — лейтенант (он сам), майор и полковник. Все калеки. Это папины слова, не мои.

А на вопрос, что на войне было самым страшным, папа неизменно отвечал: «Погибать в 41-м, когда не знали, чем всё кончится… В 45-м погибать было обидно, а в 41-м — страшно…».

Он о своих наградах не говорил, а я и не спрашивала….

Из папиного наградного дела, которое я в прошлом году нашла на сайте «Подвиг народа»: «Во время боя личным почином выбросил орудие (батарею) на открытую позицию и расстрелял в упор наступающего противника и его технику; командуя подразделением, уничтожил противника превосходящей силы».

Спасибо огромное тем, кто сделал этот сайт!

Мама в 10-м классе получила похоронку на своего отца, моего деда, и сразу же пошла в военкомат.

Мама моя была очень маленькая, совсем миниатюрная (158 см, 45 кг) и очень смешливая — я в этом смысле в неё.

Она начинала смеяться по любому поводу — всегда, взахлёб, до самой старости.

И однажды в День Победы, в застолье (я еще маленькая была, но за стол меня пускали), что-то бабы разговорились про предвоенную обувь, которая казалась им очень красивой.

И вдруг мама моя зашлась от хохота. И рассказала, как ей выдали шинель и сапоги на складе. Ну, шинель, ясен пень, сантиметров 20 тянулась шлейфом по полу — но это можно было обрезать. А вот в сапог она вставила сразу две свои тощенькие ноги 34 размера и скакала в этом сапоге по складу (ей восемнадцати не было), а тётка-кладовщица села на пол со смеху и тихо стонала: «Господи, каких только дур воевать посылают!».

Правда, маму никто не посылал, она пошла добровольцем.

Ее по малолетству направили в школу связистов, а в начале 42-го, в возрасте 17 с половиной лет, она попала в полк связи в Москву.

Ездила на фронт — «инструктором по установлению связи», дважды попадала под артобстрел, но прошла всю войну без царапинки.

Самое страшное, как она рассказывала, случилось во время второго артобстрела, когда рядом с ней погиб пожилой боец-связист. Она дурочка еще была, не поняла, что он убит, думала, что ранен, и вытащила тело здоровенного бойца с линии фронта в санбат — 4 километра волокла. Плакала и тащила.

Рост мамы был 158, вес 45. 18 лет. Ребенок.

После этого у нее до конца войны не было месячных и доктора говорили, что детей не будет никогда. Но она родила меня и моего младшего брата — в возрасте уже под 30.

Мама была демобилизована в марте 45-го, рассказывала, что ей, девочке, тыловики потом часто говорили, что она — ППЖ.

Она долго не понимала, что это такое: она была из женского полка, и их от всей этой грязи оберегал пожилой майор, как она потом узнала, профессор-физик Ленинградского университета. Он этим малявкам был отцом. И вот: пожилым она называла человека 44-х лет…

Для меня есть что-то глубоко символичное в том, что смертельно раненый боец тащил и вытащил своего командира, моего отца, и в том, что крохотная девчонка-сержант, моя мать, тащила и вытащила своего бойца. Их никто не заставлял это делать — никакие заградотряды — только совесть, и всё.

Мамин отец, мой дед, был командиром батальона ополчения, погиб в 49 лет.

Младший брат отца, Володя, школьником оказался в оккупации, призван был сразу после освобождения Украины, от него пришло 4 письма, последнее откуда-то из Хорватии. Потом пришла похоронка. Место захоронения известно, я там была.

Володя погиб, совершив личный подвиг: тело 20-летнего мальчика было найдено в окружении убитых им шестерых матерых эсэсовцев — так написано в документе, который я нашла на сайте «Подвиг народа». Думаю, семья об этом так и не узнала; по крайней мере, никто раньше мне об этих подробностях гибели Володи не говорил.

Бабушка, мать отца моего, мне, безмозглому дитю, рассказывала: «Я их всех не смогла на войну проводить: Коля ушел воевать из Туркмении, Ваня — прямо из института, Вася, отец твой, где служил, там и войну встретил, девочки (Катя и Нюся) тоже уехали раньше, и только Влодека (Володю) сама провожала… Да видно, рука у меня тяжелая была: все вернулись, а он — нет…». Она не плакала (я вообще железную свою бабушку до сих пор не могу себе плачущей представить). Просто она когда рассказывала, начинала левой рукой бить правую, «тяжёлую»…

Старшие папины братья — Николай и Иван — воевали на Украине, потом их пути разошлись. Дядя Коля довоевал до Секешфехервара, где был ранен и отправлен в тыл, а дядя Ваня дошел до Кенигсберга и там застрял надолго: его там оставили уже как специалиста, а его часть ушла на Берлин, о чем он всегда сокрушался.

Одна из сестер отца, самая старшая, Екатерина, директор школы, была откомандирована в РОНО, занималась эвакуацией школ, а потом организацией санитарного поезда, с которым всю войну и ездила — политруком (вспомните фильм «На всю оставшуюся жизнь»), а сестра Анна, тоже учительница, эвакуировалась вместе со своей школой, и в эвакуации возглавила детский дом и школу-интернат для девочек. После гибели Володи, которого все любили, Анна, тётя Нюся, отправилась к сестре Кате и стала санитаркой на том же санпоезде, до конца войны.

А у Юрки отец, танкист, участвовал в Параде Победы на Красной площади (мы еще смеялись всегда, когда по телику хронику этого парада смотрели, пытаясь угадать, в каком он танке сидит). А мать Юрина блокадница была, 14 лет ей было в 41-м.

Я до сей поры не примирилась ни со смертью отца — 32 года тому назад, ни со смертью мамы 10 лет тому.

Они были оба замечательные. С фантастическим чувством юмора и таким же высоким чувством собственного достоинства.

Я люблю и уважаю своих родителей и учителей. И безымянные могилы. И Пискаревское кладбище. И освобождение Освенцима.

Мой папа, которому был 21 год, и моя мама, десятиклассница, 18-летний сержант-инструктор, были дети. И они, дети, выиграли эту войну.

Они все — мои фронтовики, мой личный Бессмертный полк.

Любимые мои — папа, мама, дядя Володя, дядя Коля, дядя Ваня, тётя Катя, тётя Нюся, мамин папа — дедушка, которого я никогда не видела, — всех вас с Днем Победы!

Спасибо вам, родные мои!

И пожалуйста, простите нас за то, что мы вас не заслуживаем.

Темы

Коронавирус День Победы Марчелло Мастроянни Блог Расписание РосПрограмм Лекции Борис Хлебников Отар Иоселиани Юрий Павлов Иосиф Кобзон Наталья Пушкина Квентин Тарантино Алексей Герман Публичные встречи Ленфильм Римма Маркова РосПрограммы ММКФ Николай Еременко Андрей Тарковский Николай Лебедев Кинофестивали Андрей Звягинцев Павел Лебешев Франко Дзеффирелли Алексей Балабанов Михаил Козаков БДТ Карен Шахназаров Олег Басилашвили Игорь Владимиров Вия Артмане Алиса Фрейндлих Юрий Никулин Юрий Богатырев ТВ Кира Муратова Мировое кино Андрей Петров Видео Анатолий Эфрос Радио Олег Стриженов Георгий Товстоногов Автор: Ирина Павлова Мастерская Первого и Экспериментального фильма Светлана Крючкова Авдотья Смирнова Фото Федерико Феллини Елена Соловей   Лариса Гузеева Круглый стол Никита Михалков Ефим Копелян Наше кино Илья Авербах Дом кино Евгений Леонов Автор: Марианна Голева Эва Шикульска Автор: Юрий Павлов СМИ о нас Крошка-енот Футбол Пушкин Людмила Гурченко Бернардо Бертолуччи Текст Публикации в СМИ

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Обо мне Павлов О проекте Видео | Лекции
Тексты | Публикации в СМИ | Блог
РосПрограммы ММКФ

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Аккаунты проекта в соцсетях: