Юрий Богатырев. 70

В начале 1989 года, не дожив двух месяцев до собственного 42-летия, умер актер Юрий Богатырев.

На протяжении предыдущих 14 лет это лицо, состоявшее, кажется, только из ясных светлых глаз и больших детских губ, взывало с экрана к добру и справедливости, заранее зная, что глас его — глас вопиющего в пустыне.

Ни прежде, ни потом наше кино таких лиц не знало, и Богатырев словно для того и появился, словно оттого и был так недолго, чтобы загадать загадку и оставить её без ответа.

Он не принадлежал ни к одному из известных дотоле актерских типов. Это был уникальный феномен, и, как всякий уникум, классификации не поддавался.

Он не создал себе в кинематографе устойчивого имиджа, не был ограничен рамками амплуа, словом, не тащил за собою шлейф героев определенного социального или человеческого типа, усердная и планомерная разработка которого, обыкновенно, и приносит актеру кинематографическую известность (хотя мало чья популярность была вровень популярности Богатырева).

Каждый из его персонажей был дитя человеческое, которое могло вырасти и в умного, и в доброго, и в дурака, и в гения, и в злодея, и в героя — по обстоятельствам и воспитанию. Едва ли не все они были своего рода «перевертышами», когда за очевидностью, как за маской, обнаруживалось иное лицо, на поверку тоже вполне могущее оказаться маской, скрывающей третью сущность, и так до бесконечности. Он словно вобрал в себя весь генотипический спектр человечества, и извлекал из этой бездонной генной памяти то, что востребовалось конкретным мгновением и ситуацией.

Природа сама толком не разобралась в том, кто же все-таки был ею создан. Почти двухметровый гигант, который с одинаковой легкостью становился суперменом со стальным взглядом и круто играющими на скулах желваками, как Егор Шилов, рыцарь без страха и упрека («Свой среди чужих, чужой среди своих»), и млеющим от экстатического восторга трепетным идиотом вроде Манилова («Мертвые души») или Сержа Войницева («Неоконченная пьеса для механического пианино»). О, восхитительные богатыревские кретины, недоумки Саяпин («Отпуск в сентябре») или Предводитель дворянства («Очи черные»), готовые в один миг перетекать из формы в форму, переходить из состояния в состояние!

Богатыреву равных не было в умении изумленно открыть рот, зажмуриться в сладчайшей улыбке, и громко зарыдать от обиды или умиления, а через мгновение громко заржать от удовольствия. Правда, доведенные до отчаяния, подобно Стасику из «Родни», они могли в отчаянном сражении за попранное свое достоинство, устроить жутковатое танцевальное ристалище, обратив в поле боя даже танцплщадку в захудалом провинциальном кабаке. А его циничный злодей и карьерист Ромашов («Два капитана») внезапно приоткрывал такую силу мучительной, сжигающей страсти к женщине, такую неутоленность чувства, что ею и впрямь можно было оправдать что угодно.

Он — единственный из всех известных мне актеров — умел произносить старинное восклицание «О!», означающее что угодно — за которым ничего не следовало.

«О!» — и всё.

Но благодаря ему, я впервые поняла, как это делали наши предки, ухитряясь не фальшивить. «О!».

Прекраснодушные застенчивые интеллигенты Богатырева совершенно непонятным образом оказывались теми «стойкими оловянными солдатиками», с которыми мир может делать что угодно и не может сделать ничего. Это были интеллигенты без грана фальши, чистопробные — со всей способностью к наивному восхищению жизнью и со всей готовностью к сопротивлению пошлости, такие как писатель Филиппок («Объяснение в любви») или доктор Андрей Львов из «Открытой книги».

Богатыревские интеллектуалы на экране умели думать, не насупливаясь в демонстрации процесса мышления, его трагические герои, такие как Тишков («Две строчки мелким шрифтом») страдали с такой необыкновенной полнотой и самоотдачей, что вызывали фантомную боль даже в человеке, утратившем душу.

А не знающая удержу и узды витальная энергетика красавца Андрея Штольца («Несколько дней из жизни Обломова») мгновенно, как в стену, упиралась в воспоминание о рыдающем пухлогубом мальчике в башлыке, которому предстояло быть перелепленным в этого жизнерадостного столичного денди.

Богатырев от природы наделен был феноменальным актерским «инструментарием», он сам был фантастической пластичности «материалом».

Это тело могло быть отлитым из стали, и с мужественностью Егора Шилова или русского траппера Сергея из «Последней охоты», с их пружинистой ловкостью и складностью мало кто мог бы соперничать. Это тело могло быть изваяно из ваты, и демонстрировать принципиальное отсутствие суставов и позвоночного столба. Его голос, обладавший всеми оттенками звукового спектра, мог от низкого благородного баритона взмывать к визгливому фальцету, старчески-надтреснуто дребезжать, звучать глухо и бесцветно или, напротив, по чеховскому определению, быть «жирным и сочным барским голосом».

Даже своего законченного злодея Ромашова, «Ромашку» из «Двух капитанов», Богатыре умел оправдать совершенно маниакальной страстью к Кате, и невыносимым страданием от абсолютно безысходной, беспросветной безответности этого чувства…

Универсальность его была поразительна и, пожалуй, роли, в которой бы нельзя было представить себе Богатырева, просто не существовало. Он, текучий как вода, с легкостью принимал форму любого сосуда, ему было чем ответить на любой запрос — острой ли характерностью, интеллектуальностью ли, глубинным ли драматизмом.

С ним из фильма в фильм работал Никита Михалков (Богатырев был единственным бессменным участником периодически обновляемой «труппы Михалкова»), с ним пять картин подряд сделал Виталий Мельников, он вообще был одним из тех немногих московских актеров, которого любили снимать едва ли не все ведущие режиссеры «Ленфильма», где как раз универсальность и интеллигентность были в цене.

Актерство — не как человеческое качество, а как профессия — в Юрии Богатыреве нашло необычайно яркое воплощение. Если бывают в природе люди, способные вмещать в себя весь объем этого понятия, то Богатырев, несомненно, был именно из их числа.

И, возможно, краткость его земного бытия — прямое свидетельство того, как это прекрасное и страшное занятие выжигает, вычерпывает до дна человеческую жизнь.

 

ПОСТСКРИПТУМ

Мне позвонил Юра Богатырев.

— Ты что делаешь?

— Ничего.

— А приезжай в «Европейскую»?

— Не, не могу, у меня пацан приболел.

— Эх, жалко. Мы сейчас с Колей Бурляевым у Мельникова снимаемся, «Чужая жена и муж под кроватью», по Достоевскому. Коле сняли номер в «Европейской», а меня туда-обратно должны были, с поезда на съемку и снова на поезд. А всё поменялось, Бурляева увезли сниматься, а меня нет, и номер мне достался. Вот, сижу один, как дурак, в люксе, жду, когда меня заберут, накуриваю полную пепельницу окурков. А приехала бы — на крышу бы сходили…

— Юр, а почему тебе-то номер не заказали? Ты ж до «стрелы» тоже где-то должен быть после съемок? Не по улице же болтаться… Как-никак, народный артист.

— Да ну… народный… Блатной-хороводный. Они меня спросили, Юрий Георгич, а вы, наверное, к маме после съемок поедете? Я и говорю «да»…

— А они что, не знают, что мама на Гражданке живет, у муньки в жопе? От нее до поезда час добираться?

— Ну что ты к людям вяжешься? Они же как лучше хотели!

Он рассказывал мне историю получения своей однушки на Гиляровского (до этого он жил в общежитии «Современника» в Манеже). Я приехала туда к нему впервые и бурно радовалась, что, наконец, дали квартиру.

Он усмехнулся: «Ага, дали… Да кабы не Римуля Маркова, хрен бы с маком дали. Так и таскался бы со смотровыми на выселки… Это она ко мне в гости запросилась, я ей и сказал, что живу в общаге, что нас расселяют, всем дают комнаты в коммуналках, а мне — смотровые в жопе мира…»

Юра патологически не мог никого ни о чем просить. Он, всеобщий любимец и звезда, сразу представлял себе, как ему откажут, и как он потом будет мучиться со стыда, и заранее отметал любую мысль о просьбах. Тем более, у чиновников. Да и у своих друзей, вхожих в начальственные кабинеты, тоже просить о ходатайстве — стеснялся.

Римуля ахнула: «Это чё, ты, Народный артист, в общаге живешь? Ты чё, рехнулся, что ли? Ну-ка, пошли!»

Потащила его к кому-то в Московский Горисполком, вошла в приемную, гаркнула: «Доложите, что два Народных артиста России пришли!».

В общем, оттуда Юра ушел с ордером на свою квартиру, в которой прожил, увы, недолго…

…Богатырев обычно звонил мне по ночам: вернется со спектакля, примет душ, выпьет водочки, сварит и съест килограммовую пачку пельменей, и набирает знакомый питерский номер.

Я в это время только-только уложу ребенка, перестираю всё белье, приготовлю что-то на завтра, попишу немножечко текст, который должна была сдать еще вчера, и засну. И потому на звонок в 3–4 часа ночи прыгаю в ночной рубахе, босиком, с матюгами вполголоса, и шиплю в трубку: Богатырев, трам-тарарам, совесть у тебя есть, а?

«Дружба, Ирочка, — понятие круглосуточное!» — красивым барским баритоном отвечает мне телефон. И начинается «беседа при ясной луне» часиков, этак, до пяти утра…

Однажды звонок раздался позже обычного: около пяти. Я опять в ночнушке, босиком, переступаю по холодному полу и готовлюсь зашипеть, когда голос Васьки Рослякова говорит мне в трубку: Ира, Юрочка умер!

— Вася, ты — мудак, и шутки у вас с Юркой — мудацкие! — рычу я и шваркаю трубку. Но телефон звонит снова и Вася уже в голос рыдает. Я ору, как резаная, на весь дом; вскакивает сонный Павлов с воплем: «Кто?!». Я, захлебываясь слезами, говорю… Павлов тоже орет: «Нет, не ври!». Васька, плача, всё время что-то объясняет, но я ничего не понимаю, и только когда Павлов перехватывает у меня трубку, становится ясен смысл того, что говорит Росляков: надо пойти к Юриной матери, которая живет через три дома от нас, и сказать ей, они все боятся ей звонить…

Впервые в жизни Павлов пасует перед ситуацией и наотрез отказывается меня сопровождать… И он прав: про то, что было там, мне и сейчас вспоминать неохота…

Юра… мы были знакомы гораздо меньше времени, чем прошло со дня твоей смерти… но я помню всё наше с тобой как сейчас… Я помню как сейчас и нашу с тобой ужасную последнюю встречу, за которую я грызу себя вот уже 28 лет, не переставая. И твои последние слова, сказанные мне…

Юра, я люблю тебя!

И я жутко скучаю по тебе все эти долбаные 28 лет!

Темы

Авдотья Смирнова Алексей Герман Марчелло Мастроянни Николай Еременко Франко Дзеффирелли Лекции Павел Лебешев Кинофестивали РосПрограммы ММКФ Андрей Тарковский Автор: Ирина Павлова Никита Михалков Олег Стриженов Фото Иосиф Кобзон Автор: Марианна Голева Пушкин День Победы Римма Маркова Блог Публичные встречи Федерико Феллини Эва Шикульска Наталья Пушкина Андрей Звягинцев Публикации в СМИ Николай Лебедев Георгий Товстоногов Ефим Копелян Мировое кино Михаил Козаков Людмила Гурченко Квентин Тарантино Евгений Леонов Лариса Гузеева Наше кино Крошка-енот Борис Хлебников Радио Дом кино Алиса Фрейндлих Олег Басилашвили Ленфильм Игорь Владимиров Кира Муратова Юрий Богатырев Отар Иоселиани Елена Соловей Юрий Никулин Текст Мастерская Первого и Экспериментального фильма   Вия Артмане Юрий Павлов БДТ Илья Авербах Бернардо Бертолуччи ТВ Автор: Юрий Павлов СМИ о нас Андрей Петров Круглый стол Анатолий Эфрос Светлана Крючкова Футбол Видео Расписание РосПрограмм Коронавирус Карен Шахназаров Алексей Балабанов

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Обо мне Павлов О проекте Видео | Лекции
Тексты | Публикации в СМИ | Блог
РосПрограммы ММКФ

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Аккаунты проекта в соцсетях: