Усевшись писать парадную юбилейную статью про Олега Басилашвили, я внезапно поняла, что вся моя жизнь — с детства — прошла с ним.

И это вовсе не фигура речи. Не шутка, не интересничанье. Это — чистая правда.

Он мне почти как родственник, в самом деле.

Я впервые увидела этого актера в 1966 году. Я была ребенком. Русская классика для меня в ту пору состояла исключительно из «Повестей Белкина», «Муму» и «Тараса Бульбы».

Я включила телевизор, днем, после школы, и там был ОН. Илья Ильич.

Я никак не могла понять, почему он, такой красивый и умный делает всё не так.

Вот Штольц Андрей Иваныч, который мне казался злым и некрасивым, делал всё правильно, а Илья Ильич, который так нестерпимо мне нравился, делал всё неправильно, и его было невыносимо жалко.

Мне всё время хотелось ему сказать: «Ну, делайте вы как Штольц. И будет вам счастье!».

Но он не хотел, и, в результате, становился всё более грустным. А потом вместо Ольги Ильинской вообще женился на какой-то дуре Пшеницыной и умер.

Я очень горевала и даже плакала. Села читать «Обломова». Ничего не поняла, зато сообразила, что актер с грузинской фамилией рассказал мне про Илью Ильича больше, чем я сама тогда была в состоянии вычитать.

Я тогда впервые узнала про себя, что я не всё про жизнь понимаю. А до того я была довольно самоуверенной малолетней особой.

Позже я прочла, что это называется рефлексией.

Он меня научил именно этому: рефлексии. И долго еще потом учил.

Три года спустя я увидела «Три сестры» в БДТ. Я была уже барышня-подросток, и считала, что понимаю про людей всё. А те, кто говорят, что не понимаю, просто старые зануды. И в том спектакле я всё понимала. Кроме одного: почему этот прекрасный, изумительный Андрей Прозоров женился вот на этой Наташе. Он что: слепой был, что ли? Потом поняла: любят не за что-то, любят кого-то.

Так я впервые задумалась о странностях любви.

Это было самое настоящее воспитание чувств.

Он всегда был моим учителем, даже не зная об этом. Он был странный, необычный, и постоянно задавал мне вопросы — каждой своей ролью. И отвечая на эти вопросы, я взрослела.

В эпоху, когда интеллигентных лиц вокруг было весьма много, его лицо своей особой утонченной интеллигентностью выделялось даже среди них,. И потому Ксанф в спектакле «Лиса и виноград» стал для меня, подростка, просто ударом. Было совершенно невыносимо понимать, что вот, человек, которому я так верила, так жестоко обманул меня. И вся интеллигентность его — показная. И вообще, подумаешь — философ! Видали мы таких философов!

Снова меня с ним примирил его Виктор Каренин из фильма «Живой труп» Владимира Венгерова. Потому что такой силы любви и жертвенности, какую явил мне этот, с виду слабый человек, я дотоле не встречала. Примерно в то же время вышла на экран картина Дзеффирелли «Ромео и Джульетта», и я всё сравнивала самопожертвование красивого темпераментного юноши с этим человеком, и всё получалось в пользу Каренина. Потому что против него и его любви, как я тогда поняла, было куда больше обстоятельств, чем вражда Монтекки и Капулетти.

А потом я выросла. И всё это, кроме снятого к тому времени спектакля БДТ, смогла пересмотреть. И поражалась уже не поступкам и мыслям героев, и даже не тому, каким разным может быть один и тот же актер, а тому, как глубоко он умеет проникать в душу человека, как тонко и точно, как безошибочно умеет улавливать движения этой души. К тому времени я уже знала, что это называется актерским талантом. И потому меня совершенно восхитил его Иван Александрович Хлестаков.

Мы с однокурсниками-театроведами попали на прогон спектакля «Ревизор», и просто ухохатывались. Потому что тогда вполне поняли, что такое «лёгкость в мыслях необыкновенная»! Ибо это было совершенно мотыльковое порхание от мысли к мысли. И они, эти его идеи, и это его дивное вранье, и дебильный его смешок, рождались буквально на наших глазах.

Басилашвили не отличался изяществом сложения, был всегда грузноват, но то, как он летал по сцене, как падал на колени, как прятался за шторку, выглядело чистым балетом. Он был так во всем этом так убедителен и так во всей этот гоголиаде купался, что смотреть на него было истинным удовольствием!

Впрочем, как-то так вышло, что в эту пору и экран и сцена отказались от тех его качеств, которыми меня в свое время так пронзили и Обломов, и Прозоров, и Каренин.

Басилашвили все больше и больше расцветал как комедийный актер, как лицедей. На экране и в театре сменяли друг друга его ласковые злодеи или льстивые циники.

О, да, он блистал в этих ролях!

Его роскошный Король-солнце из спектакля Сергея Юрского «Жизнь господина де Мольера», его самоупоенный пигмей Басов из горьковских «Дачников», наконец, его феерический, потрясающий Джингль из «Пиквикскиого клуба» — это были совершенные актерские шедевры, чистый абсолют.

А в параллель им на экране возникли негодяй Лахновский из «Вечного Зова» Валерия Ускова и Владимира Краснопольского, ничтожество Тальберг из фильма Владимира Басова «Дни Турбиных» и ослепительный наглец и мерзавец Самохвалов из «Служебного романа» Эльдара Рязанова.

Басилашвили в ту пору просто летел экспрессом от одной роли к другой. И можно было держать пари, что следующий его негодяй будет еще фееричнее и изобретательнее. Так оно и вышло: тайный советник, жандармский полковник граф Мерзляев в рязановской ленте «О бедном гусаре замолвите слово», в самом деле, оказался какой-то буквальной квинтэссенцией подлости и иезуитства. Какой-то энциклопедией человеческой низости, вобравшей в себя все оттенки зла. И то, как король характерных ролей, актер Олег Басилашвили, вольготно и смачно расположился в этой роли, внушало почти священный ужас.

И тут буквально выстрелил Бузыкин.

«Осенний марафон» Александра Володина и Георгия Данелии в одну секунду вдруг стал чем-то вроде условного сигнала, чем-то вроде опознавательного знака тогдашней интеллигенции. Само слово «Бузыкин» вдруг стало практически нарицательным и означало для всех столько, сколько вообще может вместить в себя слово. Если кто-то и мог в ту пору называться «героем нашего времени», то это, без сомнения, был именно он.

И дальше снова пошел вал ролей интеллигентов всех оттенков: чеховские Войницкий и Гаев в театре, в кино — Платон Рябинин из «Вокзала для двоих», следователь Костенко из «Противостояния» Семена Арановича…

Басилашвили словно состязался сам с собой, это было что-то невероятное, причем, на удивительно плотном отрезке времени.

Даже тогда, когда отечественное актерское искусство переживало фантастический ренессанс, когда слова «гениальный актер» совершенно не казались преувеличением, и для натуральных гениев (вот поверьте на слово!) уже решительно не хватало ролей, Басилашвили вошел в когорту великих не просто на равных, а как один из лидеров поколения…

Сегодня великими актерами стали величать популярных…

Даже если за их плечами — пара-тройка удачных ролей. Главное, чтоб страна знала в лицо и по имени.

Мы стали потихоньку забывать о том, что такое — настоящее актерское искусство.

И тех, кто нам об этом напоминает, всё меньше.

Но есть он, Олег Басилашвили. И пока он есть, самозванцам всё-таки неловко, ибо даже они понимают разницу между Монбланом и кочкой…

С днем рождения, дорогой Олег Валерьянович!

Живите долго.

Пока вы есть, слова «великий актер» еще имеют вес и смысл!

Я с Кобзоном познакомилась по работе.

В начале 90-х я для программы Сергея Шолохова «Тихий Дом» делала передачу «Зачем художнику власть?» — разговаривала с Губенко и Соломиным-старшим, с Басилашвили и Тереховой, с Драпеко и Говорухиным, с Роланом Быковым и Граниным, а встречу с Кобзоном всё откладывала на потом — как-то что-то мне с ним говорить не особо хотелось.

Он для меня тогда проходил под прозвищем «Ося, сними берет» и я считала его громко поющим для колхоза нафталиновым кретином.

Но — куда деться, наконец, пришлось договориться, и он мне назначил встречу и съемочное время у себя в офисе «Московии», располагавшемся на последнем этаже ужасной зеленой каланчи на Тверской, которую — каланчу, а не Тверскую — уже давно снесли и мало кто сегодня ее помнит.

И вот я со съемочной группой и оператором Борисом Лазаревым поднимаюсь к нему, он приветлив, мил, и старомодно воспитан, а я нахальна и чуть ли даже не презрительна: в ту пору всякий уважающий себя либерал — а я была именно такова — считал, что он — мафиози, друг воров в законе и сам чуть ли не такой же.

Вот и я разговаривала с ним, как с дебилом.

— Иосиф Давыдович, я вот вас спрошу про это — а вы мне ответите это, а потом про это — а вы мне это…

Кобзон улыбался, терпел сколько-то, а потом сказал, с добродушной ухмылкой.

— Деточка, видите ли, я, возможно, с виду идиот, но на самом деле — вполне ничего! — и первым засмеялся, чтобы снять неловкость.

И я засмеялась. И как-то сразу стало легко и приятно с ним общаться, он и вправду оказался и умен, и тонок, и образован. И — главное — блестяще остроумен.

Мы всей съемочной группой тихо кисли от смеха, слушая его рассказы, байки, анекдоты, которые он травил безостановочно, и было видно — он рад благодарным новым слушателям.

Потом мы попрощались, и расстались приятелями. Через пару часов он позвонил.

— Ира, вы еще в Москве? А вас в Питере будут встречать?

— Да, конечно, микроавтобус — мы же с аппаратурой!

— Ой, а можно, я к вам на вокзал пришлю посылочку в Питер? Она большая. Но у вас ведь и места много, вы же с аппаратурой, правда?

«Посылочка» оказалась двумя профессионально упакованными тюками в мой рост величиной. Я выругалась — но делать было нечего. Благо, по приколотому к тюкам адресу было понятно, что везти с вокзала недалеко.

Он позвонил снова.

— Ира, совсем забыл вас предупредить. Вас будут спрашивать — кто прислал, да откуда, и вообще. Пожалуйста, прошу вас, не говорите. Ну, просто, скажите, — друзья, мол, передали через десятые руки — договорились?

Мы приехали к зданию с надписью «Детский дом № …». Выскочила толстая пожилая тётка, завсплескивала руками и запричитала.

— Ну это ж надо, а? Ну это ж бывают святые люди, а? Я думаю, это иностранец какой-то, наши же так не могут. Наши добрые — вы не думайте, — но они же как: купят партию вещей или продуктов целиком, а там хоть трава не расти — надо нам, не надо… А этот же — вы не представляете — тарахтела она — Этот же — к каждой вещичке записочку приколет с именем, про всех всё знает, кому что сейчас нужно, с размером же ни разу не ошибся. Вот ни разочка же! (и с любопытством) А вы его тоже не знаете?

Я отвечала, как договорились.

Тем же вечером сидела у меня в кухне сокурсница, Ирка Шимбаревич, личный помощник Гоги Товстоногова. Я ей рассказывала эту всю историю. Она ахнула.

— Ну ты смотри, он уж сколько лет это делает! Это ж и я от него возила, и Володя Спиваков, и Юра Башмет! А тётке никто не проболтался. Так ведь и думает, что богатый иностранец деткам помогает…

Я его тогда полюбила, и перестала выключать телевизор, когда его видела.

Его чувство юмора меня всегда восхищало, а во время довольно постыдной телепередачи с очередного юбилея МХАТа (это когда к пьяноватому Олегу Николаичу, сидящему на сцене в декорации театрального буфета, из зала и из-за кулис шёл киношно-театральный народ с подарками, а зрители в зале и перед телевизором наблюдали, как они на сцене выпивают и закусывают тёплой компанией), так вот, во время этой передачи единственные два приличных выступления были — это Юрский и Кобзон, который невыносимо смешно спел монолог чеховской Сони, положенный на музыку Рахманинова, но Ефремов уже не смог остроумно отыграть это выступление, а сам Кобзон не сумел вовремя остановиться, и не спеть длинного шлягера. Впрочем, мало кто в тот вечер продемонстрировал художественный такт и чувство меры…

А потом был юбилейный вечер Кобзона, и я, телеобозреватель крупнейшей питерской газеты, написала про этот «телемарафон» статью.

Ко мне после этого подсел в ресторане Дома кино Лев Лурье, и сказал: «Ну, вы — нонконформиииист! В наше время хорошо писать про Кобзона мало кто отважится!».

Я так и не поняла — он меня тогда хотел похвалить или обидеть — да, впрочем, не суть.

Потом, уже попозже, он меня потряс еще раз: во время Норд-Оста. Туда же начальство-то всё наше приссало заходить. Зашёл Кобзон. Уговаривать. Его, еврея, отморозки могли грохнуть прямо на входе. Но он был мужик и ему было стыдно.

Я сейчас тут приложу текст той старой своей статьи.

И хочу ею попрощаться с этим удивительным, необычным, очень талантливым и добрым человеком — Иосифом Кобзоном.

Светлая добрая ему память!

 

Волшебная ночь

Честное слово: я просто потрясена…

Когда неделю тому назад я терпеливо, но с возрастающей скукой, смотрела все, что показывали по разным телеканалам в связи с юбилейными торжествами в Москве — плохой ТЮЗ на Красной площади, периодически прерываемый выступлениями великих музыкантов, аккомпанирующих идиотскому Емеле и т. п., я с горечью подумала: вот ведь, и большие деньги не помогают вернуть утраченную культуру праздника.

Богато сделать еще могут, весело и красиво — уже нет.

Ох, как я была не права!

Каждый, кто «от звонка до звонка» смотрел длившийся почти 11 часов прощальный концерт Иосифа Кобзона, я уверена, потрясен не меньше, чем я. Мой 19-летний сын, фанат питерского рока, Цоя и Шевчука, презирающий «попсу», сидел перед телевизором, пораженный и восхищенный. Размахом, великолепием происходящего, именами и лицами в зрительном зале и на сцене, но прежде всего — самим Кобзоном. И таких новых почитателей в этом поколении у Кобзона наверняка появились теперь сотни тысяч. Что же говорить об их родителях и дедах, для которых Иосиф Кобзон- часть личной биографии!

Как он пел! Начав несколько зажато (сердце екнуло: неужели голос его подведет в этот торжественный вечер), он, как настоящий Артист, «заводился» от публики в зале, от атмосферы, от партнеров. Он пел все круче с каждой минутой, и даже тогда, когда казалось, что круче уже невозможно. И голос был прекрасен, молод и свеж, и сердца в каждую вещь вкладывалось столько, что комок подступал к горлу, а неутомимость этого фантастического человека просто поразила воображение. Не зря же заметил Муслим Магомаев, в бесполезных попытках отказаться петь: «Тебя все равно не перепоешь!».

Репертуар такого диапазона, какого нет больше ни у одного поющего артиста в России (не скажу про весь мир — не знаю; но подозреваю, что в мире — тоже!). От фольклора до советской эстрадной классики, от романса до народной песни и духовной музыки. Он пел с хором и с оркестром, пел a capella, пел в дуэте с Зурабом Соткилавой, с Муслимом Магомаевым, с Аллой Пугачевой, с Олегом Газмановым, с Александром Розенбаумом, с Юрием Лужковым и даже с Владимиром Жириновским; пел трио с Львом Лещенко и Владимиром Винокуром, пел с ансамблем армии и с еврейским ансамблем. Поздравлявших его только на сцене не перечесть, и было видно, что все они и впрямь его любят (а что бы им врать, на самом-то деле, особенно в пять утра?), и все это были знаменитые в своей области деятельности люди — и артисты, и не-артисты. И было видно, что старались они персонально для него, а не для повышения собственного рейтинга. Все поздравительные номера были явно сочинены специально к случаю и тщательно отрепетированы только для этого единственного раза, а вовсе не «впрок». Неужели этот потрясающий… нет, не концерт даже — этот потрясающий многочасовой хэппенинг — не будет повторен по телевидению в записи для тех, кто хотел бы посмотреть его еще раз или просто не смог посмотреть в ночь на 12 сентября?!

А все-таки, повторюсь, лучше всех и вся был он сам. Иосиф Кобзон.

…Несколько лет тому назад, делая телепрограмму, я брала у него интервью. Он принял нашу группу у себя в оффисе, был мил, приветлив, прост. А я «готовила персонажа»: «Иосиф Давидович, я скажу Вам это, а Вы мне ответите то…». Он потерпел это безобразие пару минут, а потом ровно, без раздражения, улыбаясь, заметил: «Вы знаете, я сам скажу, ладно? Я, может, кажусь идиотом, но в самом деле я — ничего!».

Так вот: и тогда, и особенно нынче, он был гораздо лучше, чем «ничего». Глядя на Кобзона, начинаешь понимать, что богатый артист — это очень хорошо. Потому что его не купишь. Потому что он и в самом деле дружит, а не «прогибается». Потому что в этом огромном партере он знал в лицо и по имени каждого. Что не забыл никого — и ему было все равно, кто и как на это посмотрит. И в этом зале оказались люди, которые при других обстоятельствах ни за что не оказались бы в одном зале. Он сказал, что свела их вместе любовь к песне. Достойные слова. Но свел их вместе он, если по правде. Все они пришли к Кобзону. Он был полон такого достоинства и силы, такой свободы и остроумия, такого спокойного самоуважения, какое может себе позволить только абсолютно независимый, уверенный в себе человек. В нем не было вульгарного эстрадного наигрыша, капризности или эпатажа. Того, что в нынешнем шоу-бизнесе называют «пафосом». Он вел себя как умный, хорошо воспитанный человек, чего на современной эстраде не умеет кроме него никто.

И он не боялся быть сентиментальным. Когда плакалось — плакал. Для множества людей, смотревших телевизор, открытием стала его гигантская благотворительная деятельность (про нее, обыкновенно, не пишут в газетах, а сам он ее не сильно афиширует). И он не стеснялся поучить зал хорошим манерам: «Хлопайте артистам, на вас же по телевизору смотрят!». И шутил, и травил смешные анекдоты, чтобы «разбудить заснувший зал» (хотя зал вовсе не засыпал, а лишь несколько пустел). Ясное дело, после всего, что в эту ночь показали по телевизору, его выберут в Госдуму. И значит в Думе станет одним неподкупным человеком больше. Уважаемым человеком, который исправно платит немалые налоги, содержит Камерный театр, помогает вылечить детей-инвалидов, вырастить детей-сирот, выстроить храм.

Я дотерпела этот телемарафон до конца.

Наверное, нас, таких, немного: начавшись в 8.30 вечера, трансляция закончилась в 6.30 утра. Я дотерпела косноязычие всех мэров бесчисленных городов Нечерноземья и Сибири, жаждавших лично поздравить Кобзона. И всех зарубежных гостей — королей эстрады моего детства. Это его география, и мне было уже интересно: насколько хватит его азарта. Азарта хватило на все: обещал «продержаться до последнего человека в зале» , и продержался. Больше 10 часов на ногах, не сходя со сцены. В свой юбилейный день рождения, когда обыкновенно люди выпивают и закусывают, Иосиф Кобзон «отмолотил» как стахановец, две смены подряд — дневную и ночную. Конечно, для себя. Конечно, для нас. И для каждого из тех специально приехавших гостей, кого не захотел обидеть невниманием, как бы скромны их особы ни были… А еще в эту ночь, которую сам Иосиф Давидович назвал волшебной, в очереди на поздравление до утра достояли Эдита Пьеха и «На-на», Валерий Леонтьев, Анжелика Варум, Ирина Отиева, Наташа Королева и Игорь Николаев, которые пели живьем, несмотря на то, что их выход на сцену произошел лишь после 4-х утра И тон их поздравлений был не фамильярен, а почтителен, чего вообще сегодня на эстраде не бывает.

На сцене выросла большая оранжерея. Вагона на три цветов. Грузовика на три подарков.

Нет, честное слово: я просто потрясена…

Слушая все, что пели ему, а главное, что пел он, я поняла, почему его ТАК любят столько лет.

Голос и талант — это конечно да. Но уникален он другим. Тем, что слушая его, чувствуешь гордость, боль и радость, проникаешься (простите за высокопарность) патриотизмом, любовью к Родине просто до слез. Верой в добро и благородство, в любовь и дружбу. Нравственность содержания — единственный ограничитель на его «репертуарной шкале». То, что он в этот вечер прощался с публикой — так светло и высоко, так нежно, — причиняет почти страдание. Впервые в жизни меня не покоробили слова, сказанные кем-то: «Вы — это Россия».

Ведь он даже не знает, что сделал для культуры в этот вечер и в эту бесконечную ночь: он показал всей стране, что она жива.

3 августа 1973 года — в ночи — наш состав загнали на паром Новороссийск-Керчь.

Это было довольно муторно и долго: состав расцепляли и загоняли на паром повагонно.

Мы были проводниками поездов дальнего следования, студенческий стройотряд.

В этом рейсе мы работали втроем на два вагона — Юрка, я и Володька Долинин. У меня напарниками были два самых красивых парня театрального института.

Долинину было хуже всех: у нас с Павловым уже в разгаре был роман, и мы, в сущности, были вдвоем на вагоне, а Вовка на втором как-то в одиночку управлялся, деликатно не мешая влюбленным заниматься своими романтическими делами.

Но когда состав загоняют на паром, надо контролировать ситуацию с пассажирами, которые дуркуют: норовят дружно вывалиться из вагонов, остаться на берегу, свалиться под платформу парома и тэдэ. А в наших служебных обязанностях значилось «обеспечивать безопасность и здоровье пассажиров в пути следования, предотвращать возможность несчастных случаев».

Вовка взвыл: «Ирка, Юрка, совесть тоже надо иметь — давайте хором их пасти как-то!».

Павлов глянул на Вовку своими бархатными глазами с поволокой, и проворковал: «Вов, не бзди, щас они все сюда сами сбегутся. Встань вон там, Ирку ловить будешь».

Ловить Ирку был невелик фокус: она тогда весила 47 кг. Главное, было правильно ее бросить.

Павлов, бывший балетный, с Вагановкой за плечами, врубил на полную громкость свой кассетник, Jesus Christ Superstar, и начал прямо на палубе парома танцевать какую-то импровизацию — со всеми прибамбасами — жете, турами, аттитьюдами, поддержками. Жертвой поддержек была я — и он меня бросал на руки Вовке. Вовка ловил, как мог.

Пассажиры резвенько сбежались на палубу и глазели, как Павлов им дает концерт.

Паром спокойно отчалил.

Счастливые пассажиры задарили нас винищем, курами, вареными яйцами и колбасой. Мы квасили в купе проводников, и практичный Вовка очень сокрушался, что обратно мы поедем не на пароме: там плясать уже будет негде. А так-то можно было бы провиантом затариться до самого Ленинграда.

А это мы: Юрка, Володька Долинин и я. Правда, чуть постарше — уже по окончании института.

 

И еще два слова про Крючкову — вдогонку к дню рождения.

Однажды мы с ней поссорились.

Ну — две (тогда еще молодые) женщины поссорились — так бывает.

И несколько дней не разговаривали друг с другом.

Это был 1990-й год, мы ехали на концертном поезде по Дальнему Востоку, останаливаясь в каждом городе и давая концерты.

Характеры у обеих — не самые мягкие, и лично для меня было ясно: первой мириться не будет ни одна из нас, — и, значит, дружбе конец.

Мне потом сказали, что она попросила организатора концертов, Сергея Новожилова, чтобы он поставил ее в концерт предпоследней. Последней выходила я — после чего крутили короткометражку Максим Пежемский «Переход товарища Чкалова через Северный полюс».

Света в тот вечер не пела, она читала монолог. Я стояла наготове в кулисе.

Когда она закончила, зал был в слезах и я была вся в слезах — тушь текла по щекам, я срочно ее вытирала — мне было на сцену.

Что-то быстро пролепетав прерывающимся голосом, я умчалась за кулисы, и, рыдая, кинулась ей на шею: «Светка, ты даже сама не представляешь, что ты такое есть!».

Она знала, что так будет.

Она срежиссировала это наше примирение.

Больше мы не ссорились никогда.

Я очень давно знаю и люблю эту великую актрису и великую женщину.

Писать сегодня о том, какого масштаба это художник — бессмысленно.

Просто закрыть глаза и увидеть лицо Агафьи Тихоновны из «Женитьбы». Или услышать голос Екатерины Великой из «Царской охоты». Да хоть бы и тёти Песи из «Ликвидации» — и больше ничего не нужно объяснять.

Но Света и человек великий.

…Я говорила с ней по телефону в роковую минуту ее жизни. Я очень боялась. Боялась сетований и стенаний, боялась жалоб. Просто я в ту минуту как-то забыла, — с кем говорю. Но не было ни стенаний, ни жалоб. Была могучая воля, была сила, был характер.

Она приняла за 10 минут сразу миллион судьбоносных решений, и на 11-й минуте уже начала все эти решения осуществлять…

…Я говорила с ней по телефону в другой раз, и у нее был усталый, измученный, больной голос. Даже издалека было слышно, как человеку нехорошо. И я не могла поверить своим глазам, когда через 2 часа этот же человек летал птицей по сцене, а потом вприпрыжку выбегал (!) на поклоны, заводя своим азартом и весельем молодых партнеров!

Она — человек слова. И дела. И я вновь, с любовью и изумлением, смогла в этом убедиться в мае, во время фестиваля «Виват кино России!», президентом которого она является.

Светик, родной мой, любимый, если бы ты знала, как я тобой горжусь и любуюсь!

Как я счастлива, что ты — мой друг!

С днем рождения, моя драгоценная!

Будь здорова!

А остальное, как всегда, только в твоих руках!

Светлана Крючкова

Лонгрид.

Меня этот вопрос занимает давно.

В романе Толстого «Воскресение» две милые пожилые дамы — графиня и княгиня — в беседе между собой произносят слова: «Мы же интеллигентные люди…» Не аристократками себя назвали, заметьте, не дворянками, а «интеллигентными людьми».

Еще в юности я вычитала где-то, что слово «интеллигентность» понимают только в России. В самом деле, весь мир вполне обходится понятием «интеллектуал», и когда пытаешься объяснить иностранцу, что такое «интеллигент» в нашем понимании слова, начинаешь перечислять длинный список качеств, нескончаемый свод писанных и неписаных правил и табу, всё заканчивается пожатием плеч собеседника и формулировкой: «Аааа, понял: интеллигент — это хороший человек с хорошим образованием!».

В общем, оно и в самом деле так, да не совсем.

Но главное — сегодня 99 из 100 российских собеседников этого слова, оказывается, тоже практически не понимают. Мы это понятие, это явление искоренили меньше чем за 20 лет. Его советская власть искореняла — ножом и топором — и не смогла. А сегодняшняя реальность справилась с этой задачей куда более успешно.

Думаю, еще при жизни моего поколения в энциклопедических словарях к этому слову станут делать приписку «устар» — устарело.

Ужасно жаль…

Для меня в этом смысле эталонным всегда был фильм Ильи Авербаха «Чужие письма». Этот фильм для меня с годами стал еще лучше. Еще пронзительнее. Мучительнее, что ли. Потому что заставил задуматься о вещах, о которых в повседневной суете как-то не думалось. История человеческого противостояния интеллигентной учительницы Веры Ивановны и бессовестно-напористой юной жлобихи-школьницы Зины Бегунковой из дня нынешнего выглядит совсем иначе, чем тогда. Но и тогда и сейчас поражала стойкость и несгибаемость этой тихой женщины, не принимающей чужих правил игры ни под каким соусом.

Мы в ту пору жили в ситуации, когда всякий образованный человек хотел быть интеллигентом. Условно говоря, каждый приличный человек старался культивировать в себе Веру Ивановну.

Не у каждого, кто хотел, получалось. Далеко не каждый старался. Интеллигентов было мало. Но они вызывали восхищение пополам с раздражением. Достаточно вспомнить преклонение всех слоев общества перед Дмитрием Сергеевичем Лихачевым. Отнюдь не все толком знали, чем он знаменит, что такого сделал академик Лихачев, что за жизнь он прожил. Но в нем самом, в его манере речи, образе мышления, стиле поведения было совершенно неотразимое для всех обаяние абсолютной, практически недосягаемой интеллигентности. Такое же, как в экранных героинях Ирины Купченко. А рядом жили Зинки Бегунковы, напористые демагоги, к себе предъявляющие один счет, к окружающим — другой. Цепкие до жизни, до власти, до благ. С гигантской самооценкой. Не ведающие сомнений. И только существование таких людей, как Лихачев или Вера Ивановна, внушало этим Зинкам комплекс неполноценности. Потому что посмеиваясь над непрактичностью и принципами интеллигента, жлоб в глубине души всегда понимал, в чью пользу различия.

Сегодня всё наоборот.

Косноязычный пэтэушник оказался толковым дельцом, и вот уж, гляньте, он весь в Кардене, ездит на «майбахе», отдыхает на Мальдивах и даже выучил английский (ну надо!). И он сегодня — не просто богатый человек. Он — аристократия. Ежели в стародавние времена миллионерам Елисеевым в высший свет общества было никак не пробиться (не пускали — и все тут!), то сегодня «высшим светом» стали очень богатые и добившиеся власти пэтэушники. А «золотая рыбка» у них на посылках. То бишь, в гувернантках, в обслуге. И вызывает у них уже не восхищение пополам с раздражением, а жалость пополам с презрением. Даже не самые бедные представители художественной элиты с готовностью идут к ним на вечеринки «лицом торговать», заискивают, в дружбу набиваются, терпят снисходительное похлопывание по плечу.

А теперь я напомню, откуда взялось презрение. Очень-очень давно я была в Санкт-Петербургском Доме Кино на выступлении Егора Гайдара, тогда еще молодого российского премьер-министра. Егору Тимуровичу, внуку двух известных писателей, сыну крупного журналиста-международника, интеллигенту в третьем поколении тогда задали вопрос: как быть, если сейчас уборщица получает больше профессора? Почему депутат у нас тратит на собственные зарубежные вояжи больше, чем на российские культуру, науку и образование вместе взятые?

Я никогда не забуду его ответ, а главное иронично-безразличную улыбку, с какой он был произнесен: «Это простая экономика. Значит, уборщица сегодня нужнее профессора, а зарубежные вояжи важнее, чем культура!». Он был искренен в тот момент. Не ломался, не интересничал перед публикой. Он правда так думал.

И вот, сегодня мы живем в обществе, где интеллигенты выглядят смешно и глупо, вызывают жалость пополам с презрением. И это быстро усваивают дети. И если после отмены крепостного права мужики потолковее старались прививать детям культуру, чтоб те быстрее выбились в люди; если через 30–40 лет после пролетарской революции пролетарии посообразительней поступали со своими детьми точно так же, то ныне с этим покончено. Речь не об образовании: «богатенькие буратины» шлют-таки своих деток в Гарвард или Оксфорд учиться.

Речь о том, престижно ли в принципе быть образованным человеком в России, если ты — профессор всего на свете — ходишь в дешёвом пиджаке и ездишь на метро? Или тогда твое образование и твои прочие замечательные качества самостоятельного значения не имеют?

В самом деле, нашу жизнь все более и более моделируют соцсети, а даже уже и не телевидение. И в эту модель в качестве примет личного успеха входит все то, что мало связано с образованностью и культурой. Куда важнее, в какую «тусовку» ты входишь.

Если у тебя есть хороший автомобиль и дорогой мобильный телефон, если ты хорошо одет и ухожен, то не все ли равно, как ты учился и учился ли вообще? Не все ли равно, каким языком ты изъясняешься?

И наоборот: если у тебя плохая квартира и нет машины вообще, а покупки ты делаешь на вещевом рынке, то кого волнует, что ты правильно говоришь и много знаешь? Если ты такой умный, то почему ты такой бедный?

А между тем, у образованности (и у интеллигентности) есть целый ряд свойств, не позволяющий человеку пробиваться к преуспеянию напролом, по трупам, сквозь кусты и препятствия. Напротив, эти качества, в принципе, сокрушительно портят человеку жизнь.

Заметьте, как мало интеллигентных людей в наших выборных органах или на выборных должностях: им неловко объявлять во всеуслышание «Выберите меня, я самый лучший, я вам всем дам, что хотите». Им трудно перебить или перекричать говорящих, чтобы быть услышанными. Проще молчать и слушать, и ждать, когда спросят (чаще всего так и не спросят!). Безапелляционность обычно не в стиле интеллигентного человека. Взгляды, в которых такой человек абсолютно убежден, он высказывает в виде формулы: «Мне кажется…." (и чаще всего получает ответ: «Крестись, если кажется!»). Мало того, существует целый свод никем не написанных, но безусловных правил, которые приличный человек соблюдает неукоснительно.

Все эти правила не входят в число доблестей, какими достигается процветание: «не бить лежачего, не доносить, не вырывать кусок из чужого рта, не красть, не угодничать» и еще много-много подобных «не».

Зато как много стало людей интеллигентных профессий, которые сами и вполне добровольно себя «разынтеллигенчивают», перенимая жлобские манеры?

Речь именно о том необъяснимом, но очевидном отличии интеллигента от образованного жлоба: благородстве, культуре, совестливости, душевной деликатности.

О простых, но важных правилах, которые сегодня кажутся глупым чудачеством: почему это нельзя читать чужие письма, рыться в чужом белье, считать деньги в чужом кармане, класть локти на стол, проталкиваться впереди женщины (если она не твоя личная дама)?

Кто сказал, что нельзя? Нищая училка? Ну, чему же она может научить?! Глупости это все, как подсказывает простая экономика. Не лучше ли подстроиться под «прайд», который тебя и защитит, и обогреет, и пристроит? Не лучше ли быть проще, не лучше ли быть наглым, лишенным рефлексии? А если кому-то не нравятся твои манеры, твоя речь — так плевать на то, нравятся или нет!

Интересно, спохватится ли общество? А спохватившись, не обнаружит ли, что уже поздно, и «динозавры» уже вымерли?

Я в этой связи часто вспоминаю американскую комедию «Рожденная вчера» режиссера Луиса Мандоки с Мелани Гриффит, Джоном Гудмэном и Доном Джонсоном в главных ролях. Фильм был снят в 1993 году как римейк старой одноименной комедии Джорджа Кьюкора (1950). Славная такая комедия, не более того. Если бы не один существенный нюанс.

Сюжет строится на том, что любовница криминального босса, смыслом жизни которой было смотрение мыльных опер по телевизору и получение подарков в виде шуб и драгоценностей, по прихоти своего хозяина начинает учиться.

Читать умные книжки, листать словари. Чтоб, значит, можно было ее вывести в приличное общество. Но, становясь постепенно образованным человеком, героиня начинает понимать (а главное — делать) много таких вещей, на которые совершенно не рассчитывал ее патрон. Нечто подобное сочинил много лет тому назад Бернард Шоу в «Пигмалионе».

Суть всех этих сюжетов сводится как раз к тому, о чем идет речь. Нельзя просто научиться хорошо говорить, просто читать книги, просто приобрести хорошие манеры. Все эти вещи непременно оказывают влияние на личность, изменяют ее, заставляют не только иначе вести себя, но и думать и чувствовать иначе. Образованность и культура не упрощают человеку жизнь, а сильно ее осложняют. У воспитанного, интеллигентного, образованного человека всегда больше проблем, по крайней мере, внутренних. Возникает куча вопросов, на которые непременно надо отвечать.

Словом, одни сплошные минусы.

И тогда — зачем?

Вообще, такие свойства личности, как благородство, достоинство, культура, человеческая цивилизация вырабатывала искусственным путем.

В качестве некоего отличительного знака высокой социальной принадлежности. Того, что называется, хорошим обществом. Причем, попасть в него всегда было трудно, а вылететь — в два счёта. И потому так тщательно вырабатывались неписаные законы, и потому так требовательно следили за их неукоснительным соблюдением. В сущности, эти качества все более и более углубляли социальный разрыв. Довольно вспомнить один из пассажей романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром»: «Нося такое кольцо, ты никогда не будешь выглядеть настоящей леди, но всегда — богатой дешевкой!».

Так, в конце концов, зачем «быть настоящей леди», если все средства массовой информации подчеркнуто пропагандируют «богатую дешевку»?

И на кой-она, ваша интеллигентность, если от нее — одни проблемы?

Вопрос, собственно, как и прежде, лишь в том, востребованы ли все эти качества обществом, пропагандируются ли они, могут ли они способствовать успеху, или в обществе окончательно разовьется культ выскочки, наглого нувориша и бессовестного мздоимца.

Наверное, недемократично требовать от человека для успешного продвижения в карьере, чтобы он имел хорошее образование, был элегантен, говорил не столько бойко и напористо, сколько хорошо, и, наконец, чтобы умел себя держать в обществе. Но само понятие «карьера» — вещь не вполне демократичная. И, наверное, стоит помнить о том, что деньги — это, конечно, хорошо, но они не могут, не должны быть главной приметой высокого социального статуса.

В конце концов, человеческая цивилизация не зря придумала эту существенную разницу между «настоящей леди» и «богатой дешевкой».

Текст опубликован в Альманахе «Глаголъ» №8, 2017.

Я уже многажды тут рассказывала, что мы с Павловым подружились в институте.

И вот, значит, подружились мы, — без всяких матримониальных намерений — у него были свои девушки — у меня свои мальчики. Год вот так дружили. Встречались в библиотеке на Фонтанке, зацеплялись языками, оттуда пилили в Сайгон, а из Сайгона — в бар «Жигули». Маршрут практически всегда был неизменный. Чистая мужская дружба.

Роман у нас закрутился, когда мы поехали в студенческий стройотряд, проводниками поездов дальнего следования.

Мы с ним, комиссаром отряда, оказались напарниками на одном вагоне — и куда уж тут деться.

Нас кадровые проводники многому научили по части зарабатывания денег — не стану расстраивать общественность подробностями. Но два главных источника левых доходов были зайцы — на югах и водка — на северных направлениях. Эта великая эпопея еще ждет своего описания, и я сейчас не про то.

Зайцев ходила сватать я. Дело было непростое — не выйдешь же к кассе, где душится народ и висит табличка «билетов нет» с криком «зайцы, все ко мне». Дело тонкое, там милиция ходит.

В общем, один раз по дороге из Керчи (ну, не в Вологду, а домой, в Ленинград) я так увлеклась, что прозевала отход своего поезда.

Дело было в Харькове. Юрка сколько-то времени честно подержал поезд выставленным флажком, означающим, что на рельсах идут работы, но я всё не появлялась, и он вынужден был отправить поезд — без меня. И осталась я, 19-летняя, — с кучей денег (я хранила нашу вагонную кассу — официальную, с деньгами за постельное белье и чай) — на платформе в Харькове одна-одинешенька. Никаких мобильных, никакой связи — только по рации с машинистом и с бригадиром.

Ну, что делать, иду к начальнику вокзала — так и так. Он по рации связался с моим поездом, говорит, девчонка ваша у меня, не бэ, отправим как-нить. А мне говорит, ну, ща переночуешь у нас в комнате отдыха, а я посажу тебя на следующий, завтра. Я рыдать: у меня на руках касса. А за несданную вовремя кассу — штраф в пол-зарплаты с обоих напарников. Заметьте, я совсем не боялась говорить про то, что у меня при себе дохерищи денег — за рейс туда-обратно.

Ладно, не реви, говорит мне начальник Харьковского вокзала. Позвонил куда-то, посадил меня на маневровый паровоз и меня привезли к военным летчикам, они как раз за колбасой в Москву собрались лететь. На самолете. Военном. Ну, и меня прихватили.

Прилетела я в Чкаловск (они ржали над моей эпопеей всю дорогу впокат, чуть самолёт не уронили, я им в цветах и красках рассказывала про наше проводницкое житьё-бытьё).

Лётчики с собой и в Москву меня привезли — а там зусман. Градусов этак 12–13. А я из Харькова такая, в футболочке-сеточке и шлепках (я ж на 10 минут отлучалась).

Приехала на Лениградский вокзал, опять к дежурному ВНВ — типа, тут наши на Псков не проходили? Прошли, говорит, вот час назад и прошли.

— А что, у тебя вся касса?

— Ага.

— Блядь, — говорит дежурный ВНВ. — Лан, посажу ща в скорый, по смыслу, должна догнать своих в Бологом.

Приехала я в Бологое, выскакиваю, а там — мой поезд стоит, который должен уже минут пять, как отправиться. Павлов его опять на флажке держит. Поймал меня в прыжке, отчехвостил, и поехали мы восвояси уже вместе и с кассой.

Он мне потом говорил, что тогда уже понял, что я — его крест навсегда.

Врал, я думаю, но слушать было приятно.

Ну, вот правда, не хотела я больше к этой теме возвращаться.

Принцип простой: «живем дальше».

Но не выходит. Поэтому возвращаюсь.

Итак, 73 года назад никто в мире не сомневался в том, кто внёс наибольший вклад в победу над фашизмом.

Ни одна страна мира не приписывала эту победу себе.

До тех пор, пока мы сами не стали ее раздаривать — нашу Победу — каждому, кто готов ее взять.

И желающие быстро обнаружились.

Пытаюсь понять, когда же это началось?

Наверное, когда перестроечные газеты, журналы, радио, ТВ вдруг единым хором заговорили, что не было никакой Великой Отечественной, а была лишь схватка Гитлера со Сталиным?

Но я что-то не слышала, чтоб Сталин бежал в штыковую атаку, или ложился под танки, или шел в самолете на таран. Чтоб пылал вместе с сожженными деревнями, чтоб умер от голода в Блокаду.

А еще в ту пору всё чаще стало звучать, что не было никакой Великой Отечественной, а был лишь фрагмент Второй Мировой, которую вело всё человечество.

Фрагмент, значит. Ладно.

И задумалась я тут: а какое, собственно, человечество и сколько времени ее вело?

То, которое держалось против Гитлера несколько часов? Или то, которое мужественно боролось несколько суток? Или месяц?

А потом это человечество превратилось в «оккупированные территории», став «дополнительным ресурсом» того же Гитлера?

На кого продолжали работать заводы, фабрики и шахты, да просто люди прогрессивного человечества — с 39-го-40-го годов до самого конца войны? Они же ведь работали, и граждане зарплату получали, в дойчмарках, между прочим…

Из существовавших к июню 1941 года двух с половиной десятков европейских стран девять — Испания, Италия, Финляндия, Дания, Норвегия, Венгрия, Румыния, Словакия и Хорватия — совместно с Германией и Австрией вступили в войну против СССР.

Остальные держались, как могли. Монако — 1 день, Люксембург — 1 день, Нидерланды — 6 дней, Бельгия — 8 дней, Югославия — 12 дней, Греция — 24 дня, Польша — 36 дней, Франция — 43 дня…

И даже те, которые в оккупированные территории не превратились — союзники наши — они когда подняли под ружье всех своих мужчин и женщин?

В 39-м, или в 40-м, когда по очереди сдали Гитлеру Скандинавию, Польшу, Францию, Балканы и далее по списку? Никогда, одним словом.

Да, британские (а потом и американские) летчики летали, их корабли стреляли, да. Но, постреляв, те, кому повезло остаться в живых, уходили домой, восвояси, потому что в океанах уже не на шутку впряглась Япония, и турнула оттуда наших союзников.

И лишь когда советские солдатики — не шибко образованные, не очень экипированные, не всегда достаточно вооруженные — заваливая землю телами и железом, начали гнать немцев от Курска летом 43-го, союзники впервые что-то выиграли: они захватили Сицилию.

После чего съехались в Тегеран — поговорить об открытии 2-го фронта.

Напоминаю: основная часть прогрессивного человечества в эту пору продолжала мирно трудиться на благо немцев.

В общем, я тут это всё пишу не для того, чтобы читать лекции по истории: кто хочет — сам прочтет, а тому, кто не хочет, всё равно ничего не доказать.

Просто думаю о том, что уже в самом начале 90-х, когда я тоже была в числе пламенных борцов «за всё хорошее против всего плохого», и вовсю оперировала терминами «совок» и «рашка» (кстати, если мне не изменяет память, в этих рядах было чуть ли не подавляющее большинство населения СССР!), меня вот только отношение к Победе неприятно торкало.

Уже тогда и именно в этом пункте я начинала упираться: ни за что и никому не хотела отдавать нашу Победу…

Ну, вот как-то не могла я ее предать, назвать её неважной, неправильной или какой-то там еще — и хоть тресни. Это было как папу с мамой предать…

Собственно, по большому счету, мой (и, думаю, что не только мой!) когнитивный диссонанс именно тогда и именно с этого начался.

Это и было главной ошибкой «сил света и добра» — по крайней мере, в отношении меня лично.

И я понимаю, почему именно в эти дни, именно в этом пункте каждый год возникает ожесточенное противостояние: потому что это и есть последний рубеж. Тот, у которого я, наконец, остановилась — потому что устала отступать.

Я не знаю и знать не хочу, кого обслуживают люди, пытающиеся истребить память об этой Победе.

Я не знаю и знать не хочу (хотя догадываюсь) зачем они это делают.

Я твердо знаю одно: они очень ошиблись. Ошиблись во мне, и еще в миллионах таких как я, для которых этот рубеж стал последним.

И дальше — как у дедов и отцов — назад ни шагу. Просто, другой ценой.

Так что советую внимательно прочесть высказывания «классиков сил света и добра», которые я тут публикую ниже.

73 года тому назад никто в мире не сомневался, кто внёс наибольший вклад в победу над фашизмом. Ни одна страна мира не приписывала эту победу себе.

ГОССЕКРЕТАРЬ США 1933—1944 гг., К.Хелл:

«…Только героическое сопротивление Советского Союза спасло союзников от позорного сепаратного мира с Германией…»;

УИНСТОН ЧЕРЧИЛЛЬ, из выступлений 1943—1944 гг.:

«…Ни одно правительство не устояло бы перед такими страшными жестокими ранами, которые нанёс Гитлер России. Но Советы не только выстояли и оправились от этих ран, но и нанесли германской армии удар такой мощи, какой не могла бы нанести ей ни одна другая армия в мире…

Чудовищная машина фашистской власти была сломлена превосходством Русского манёвра, русской доблести, советской военной науки и прекрасным руководством советских генералов…

Кроме советских армий, не было такой силы, которая могла бы переломить хребет гитлеровской военной машине…

Именно русская армия выпустила кишки из германской военной машины…»

ГОССЕКРЕТАРЬ США Е. Стеттиниус:

«…Американскому народу не следует забывать, что в 1942 году он был недалёк от катастрофы. Если бы Советский Союз не смог удержать свой фронт, для немцев создалась бы возможность захвата Великобритании. Они смогли бы также захватить Африку, и в этом случае им удалось бы создать свой плацдарм в Латинской Америке…»

Президент США Ф, РУЗВЕЛЬТ, 6 мая 1942 г., телеграмма генералу Д.Макартуру:

«…С точки зрения большой стратегии… трудно уйти от того очевидного факта, что русские армии уничтожают больше солдат и вооружения противника, чем все остальные 25 государств объединённых наций вместе взятых…»

И напоследок, НАЦИСТСКИЕ СМИ О КРАСНОЙ АРМИИ:

«Фелькишер беобахтер» от 29 июня 1941 г.:

«…Русский солдат превосходит нашего противника на Западе своим презрением к смерти. Выдержка и фатализм заставляют его держаться до тех пор, пока он не убит в окопе или не падет мертвым в рукопашной схватке…»

«Франкфуртер цайтунг», 6 июля 1941 г.:

«…психологический паралич, который обычно следовал за молниеносными германскими прорывами на Западе, не наблюдается в такой степени на Востоке… в большинстве случаев противник не только не теряет способности к действию, но, в свою очередь, пытается охватить германские клещи…»

Помните свою историю и не позволяйте никому обесценить Победу наших предков!

С днем рождения, Виталий Вячеславович!

 

СЧИТАТЬ ГЛАЗКОВЫМ СОГЛАСНО МАНДАТА

 

Боже, как же я смеялась, когда впервые смотрела его фильм «Начальник Чукотки». Слова, отпечатанные на машинке Михаилом Кононовым «считать меня товарищем Глазковым согласно мандата» заставляли просто рыдать от хохота.

Но прошло 50 лет, и оказалось, что ничего дикого тут нет, и что «считать гением согласно мандата» вполне можно. Раз мандат выдан — значит, гений. Вон, и печать стоит…

Режиссер Виталий Мельников — человек «непубличный».

Как, в общем, и герои его картин.

Фильмов, где о «незаметных героях России», и о самой России (которая, как известно, простирается значительно дальше Садового кольца в Москве и Невского проспекта в Питере) сказано много такого важного и такого тонкого, как мало в чьих кинолентах.

Про каждого из его героев непременно вспоминается какое-то одно удивительное мгновение, которое врезалось в память на всю жизнь…

… Он шёл стремительно и косолапо, постоянно забегая вперед, жестикулируя, что-то рассказывая с напором, и все заглядывал и заглядывал в глаза высокомерному пацану, который совсем недавно стал его сыном…

… Он смеялся и плакал, обнимал своих детей, опять смеялся и плакал, и все никак не мог с ними наговориться…

… Она гордо шла по дороге, аккуратно неся узелок с едой, улыбалась и здоровалась направо и налево, и все видели: она несет обед мужу…

… Она стояла в дверном проеме, молча, долго-долго, а на лице ее, живя необъяснимой самостоятельной жизнью, таяла счастливая улыбка, как-то постепенно превращаясь в маску горькой безысходности…

Этот перечень можно было бы продолжать до бесконечности, потому что в своих фильмах режиссер Виталий Мельников едва ли не каждому актеру дарил подобные мгновения, и потом эти мгновения навек становились визитной карточкой великих актеров. Это, конечно же были не только Олег Ефремов в ленте «Мама вышла замуж», Евгений Леонов в «Старшем сыне», Людмила Зайцева в «Здравствуй и прощай» и Светлана Крючкова в «Женитьбе»…

Наталья Гундарева и Юрий Богатырев, Олег Борисов и Люсьена Овчинникова, Михаил Кононов и Олег Даль, Сергей Шакуров и Николай Волков, Станислав Любшин и Нина Усатова, впрочем, и этот список неполон, потому что герои Мельникова — это и те, вокруг кого выстраиваются центральные сюжетные коллизии фильмов, и те, кто, находясь как бы на обочине сюжета, обязательно вырываются на первый план со своими драмами и проблемами, с радостями и бедами. В картинах Мельникова нередко эпизодическая роль стоит иной центральной. В его лентах начинались самые фантастические актерские карьеры, и начинались, порой, именно с таких вот эпизодов, запоминавшихся каждому на всю жизнь.

Собственно, к героям Мельникова кто-то давным-давно прилепил это «достоевское» определение: «маленький человек». Никто не возразил, так оно и осталось. Ну, пусть — маленький. И драмы у него пусть маленькие. Из тех, про которые не пишут в газетах. Из тех, которые на глобальном общечеловеческом фоне могут выглядеть смешно и нелепо. Этому, Мельников, кажется, тоже никогда не сопротивлялся. Подчас на этом даже и настаивал: да, смешно и нелепо. Но человеку-то от этого не легче, правда?

Вообще, если начать лапидарно пересказывать судьбы мельниковских героев, интересная вещь может получиться. В самом деле, казалось бы: о чем там разговаривать? Ну, красивую барышню из старинной жизни запутал в свои сети известный светский бонвиван, знаменитый вельможа. Запутал и погубил. А потом мучился, пил, бился головой об стену, но сделанного не воротишь.

Средних лет стеснительный мужчина, задумав жениться, посватался к совершенно незнакомой купеческой дочке. Посватался просто потому, что его, чуть ли не силком, притащил к невесте разбитной приятель. А когда понял, что всерьез влюбился, за пять минут до свадьбы взял да и сиганул в окошко и был таков.

Крепкий, хозяйственный, самостоятельный мужик с радостью узнал, что его любимая жена вскорости одарит его наследником. И так он этим озаботился, так начал жену свою — любимую, напомню, — оберегать от жизни и людей, что чуть через тиранство свое не лишился супруги.

Милиционер был такой честный и правильный, что когда бывший муж пылко любимой им женщины потребовал не разрушать многодетную семью, сам, не спросясь у возлюбленной, взял да и отказался от собственного оглушительного счастья.

Как-то глупо люди поступают… И совершенно неважно, что история княжны Таракановой и графа Алексея Орлова — известный исторический факт, а прыжок чиновника Подколесина в окошко без малого 200 лет назад выдумал писатель Гоголь, а сюжеты про Ксению, любимую жену Федора и про деревенского участкового сочинили Татьяна Калецкая и Виктор Мережко. Наполнил их «неправильные», «дурацкие» поступки полновесной жизненной, человеческой мотивацией, объяснил и оправдал именно он — режиссер Виталий Мельников. Прежде всего потому, что эти нелогичные, странные, дурацкие по обывательским меркам поступки — как раз то, что привлекает Мельникова, то, что ему лично кажется совершенно понятным, объяснимым, человечески близким.

Через всю свою профессиональную биографию Мельников сумел пронести собственную «творческую тему» — вещь, которая не удавалась практически никому из мастеров, проживших в кинематографе несколько радикальных смен эпох — 60-е с их «оттепелью», 70-е — с их «неоконсерватизмом» и тихой интеллигентской оппозиционностью, 80-е — с их ломкой всего и вся, 90-е с их иллюзиями и разочарованиями, начало нового века — с его прагматизмом, цинизмом, отсутствием интереса к кино как к искусству. Эта творческая тема — судьба «маленького человека».

То, что в советскую эпоху именовали «мелкотемьем», «бытовухой», и что на самом деле было почти космическим пластом обыденной жизни миллионов людей, которые жили не от режима к режиму и не от эпохи к эпохе, а от рождения одного ребенка до рождения другого, от танцплощадки до свадьбы, от покупки серванта до покупки телевизора. И неважно, что «начальник Чукотки» жил в 20-е, «мама вышла замуж» в 60-е, вампиловский «старший сын» куролесил в семье Сарафановых в 70-е, Виктор Зилов взял свой «отпуск в сентябре» в 80-е, а Чича пел на свадьбах и похоронах в 90-е.

Мало того, когда «маленькие люди», не «творящие историю» перестали пользоваться благосклонностью кинематографической власти, Мельников заставил такого человека изучать историю («Две строчки мелким шрифтом»), а когда и этот путь стал заказан, то возникло непаханое поле российской литературной классики и истории — Агафья Тихоновна и Подколесин («Женитьба»), княжна Тараканова (Царская охота»), царевич Алексей с его мечтой о частной жизни. Начало нового века не заставило Мельникова изменить вечному пристрастию: трое обычных стариков («Луной был полон сад»).

В самом деле, если копнуть его знаменитую историческую трилогию — она тоже окажется цепочкой драматических судеб «маленьких» людей в большой политике и истории. И эти его герои — Княжна Тараканова, царевич Алексей, даже один из самых радикальных российских реформаторов Павел I — по внутреннему ощущению Мельникова — все те же российские «бедные люди», к которым как нельзя больше подходит определение из старого американского кино: «Маленький большой человек», которые, с точки зрения Мельникова становятся жертвами и заложниками своих человеческих проявлений, доверия к близким, прежде всего.

Доверия, каждому из них стоившего жизни. И что самое главное, как бы драматичны ни были события, происходящие в мельниковских картинах, фильмы эти всегда полны тонких жанровых наблюдений, юмора, остроумных бытовых зарисовок.

Насколько это соответствует документальной истории для Мельникова не суть важно. Он рассказывает про СВОИХ героев. Сколь бы известны или сколь бы анонимны они ни были.

И потому в его фильмах про этих людей смотреть интересно всё. Как они едят. Как ссорятся, как выясняют отношения и как плачут. Интересно, во что они одеты, и какая у них зарплата.

Сегодня, когда про человека никому и ничто не интересно, когда вариантов осталось практически два: как добыть денег и как ловчее убить, фильмы и герои Виталия Мельникова — вчерашние ли, сегодняшние ли — это та самая вечная «энциклопедия русской жизни», которая останется с нами навсегда. И если когда-нибудь мы начнем забывать, что мы все — просто люди, у которых болит голова и капризничают дети, мы снимем с полки диск с фильмом — купленным или списанным с телевизора — и нам напомнят и про то, как мама вышла замуж, и про отпуск в сентябре, и еще про многое-много другое, из чего, собственно, и складывается человеческая — настоящая — жизнь, да и само это маленькое-большое понятие: человек.

Зритель мельниковские фильмы всегда любил. Не так, чтобы сносить кассы кинотеатров, а так, чтобы по сто раз смотреть, как Людмила Зайцева приносит Олегу Ефремову завтрак в узелке, как Наталья Гундарева «отпускает на волю» не желающего жениться Виктора Павлова («Здравствуй и прощай»); зритель знает наизусть реплики Михаила Кононова и Алексея Грибова из «Начальника Чукотки»; обливается слезами, когда Евгений Леонов кричит Николаю Караченцову «Ты мой любимый старший сын!». Зритель, часто человек такой же простой, как герои этих лент, и имени-то режиссера не знает, но любит его, и любит всерьез, надолго, на всю жизнь.

В профессиональном кругу у Мельникова сложилась заслуженная репутация «актерского режиссера». Среди тех, с кем он много и плодотворно работал, были выдающиеся мастера кино. Но сегодня мало кто из них жив. Нет Олега Борисова, Юрия Богатырева и Алексея Грибова, Евгения Леонова и Владислава Стржельчика, Олега Ефремова и Люсьены Овчинниковой, Олега Даля и Николая Еременко, Натальи Гундаревой и Виктора Павлова, Льва Дурова и Олега Янковского.

Разумеется, и сегодня есть кому рассказать о мастере — это и Светлана Крючкова, и Михаил Боярский, и Сергей Шакуров, Станислав Любшин и Ирина Купченко, и Николай Бурляев, и Виктор Сухоруков. Не говоря уж о младшем поколении — Кирилле Плетневе и Светлане Ивановой. Но, как ни удивительно, самый актерский из ныне здравствующих режиссеров старшего поколения вряд ли может быть более или менее полно «раскрыт» даже самыми интеллектуальными актерами, работавшими с ним. Все дело в том, что «метод» работы Мельникова с актером на диво тих и ненавязчив. Он создает ситуацию, при которой у большинства актеров складывается устойчивое впечатление, будто Виталий Вячеславович принимал и использовал их «домашние заготовки», «внутренние наработки», а его режиссерская корректировка этих заготовок и наработок — как раз и есть его «метод». При том, что на самом деле, по множеству свидетельств, Мельников всегда аккуратно, но упорно пододвигал актера к той концепции характера, к тому видению эпизода, которые были нужны режиссеру, но при этом берег в актерском сознании иллюзию, будто артисты все придумали и нашли сами.

Думается, если смонтировать этакий монолог из ключевых сцен и реплик мельниковских фильмов, то получится потрясающий рассказ о жизни и о любви, о предательстве и чести, обычном человеческом счастье и горькой человеческой тоске. Мало того, станет очевидно, как изначально оптимистическое, жизнерадостное мироощущение кинематографа Мельникова «раннего периода» постепенно сменяется горечью и опустошенностью («Женитьба», «Отпуск в сентябре», историческая трилогия). И даже комедии («Чича») и комедийные мелодрамы («Луной был полон сад») не возвращают в мир мельниковских героев былого радостного убеждения: все наладится! Я убеждена, что этот эффект возникает в каждом его фильме сам собой, как и многие другие мотивы, которые, быть может, даже не были запланированы в проекте. Наверное, он просто не умеет делать фильмы про то, во что не верит сам.

А если включить в этот фильм документальные кадры хроники тех времен, когда Мельников жил на родине (военные годы), поступал во ВГИК (1946) и т. д. и т. п., то сам собою возникнет тот художественный образ, который безусловно важен в биографии этого мастера: он никогда не жил «поперек времени» (как, скажем, Тарковский); он никогда (во всяком случае, творчески) не «пристраивался» к временам (как большинство его современников); он просто жил во времени, но чуть отстраненно.

Он никогда не был «в моде», в «обойме», даже когда занимал важные кинематографические посты; но он и никогда не выпадал из кинопроцесса, даже когда из него надолго выпали почти все режиссеры поколения Мельникова.

Он художник, который буквально создан для того, чтобы сострадать человеку.

Возможно, последний на сегодня. Возможно, уже единственный.

Но пока он есть, мы все знаем, что нас хоть кому-то жаль.

 

Ко дню рождения — моя старая зарисовка.

Как-то, наверное, нескромно (а, может, и смешно) выглядит, что как ни день рождения или юбилей известного человека, — так вечно Павлова тут как тут со своими мемуарами: «а вот мы с иваниванычем, помню…».

Одним словом, «на фоне Пушкина снимается семейство»…

Но, что поделать: наш пятачок всегда был маленький, узенький, все друг друга знали, все друг с другом встречались при разных обстоятельствах, так что вот…

Я была совсем молодая киноведша, когда меня познакомили с Тарковским.

Как водится, в ресторане московского Дома кино, примерно, за год до премьеры «Сталкера».

Я на тот момент как-то привыкла считать, что Тарковский — в общем, молодой режиссер (ну, примерно, в таком ключе: «молодой гений»). А оказался довольно мрачный мужик, одетый модно и с претензией (в Питере одевались по-другому), совсем не молодой по моим тогдашним понятиям, и все перед ним за столом ужасно лебезили. А еще ужаснее было то, что ему это явно нравилось.

Он был довольно саркастичен, и, время от времени, сквозь зубы как-то очень обидно для окружающих шутил. Я ждала, что кто-то взорвется, но все молча хавали.

У нас-то на «Ленфильме» был другой стиль отношений всех со всеми: все «на ты», все лёшисенивовы, исключения — лишь для классиков. Ну и, соответственно, все всем говорили, что хотели, без табели о рангах. В Москве уже тогда было по-другому.

Ну, мое какое дело.

Я забилась в угол стола, кругом обсаженного знаменитостями, да помалкивала.

В общем, он мне не понравился. Ну, вот у меня так часто бывало: мне кино нравится, а его создатель — не очень. Хотя про фильмы Тарковского говорить «нравится» — смешно и глупо. Я по ним с ума сходила. Ну, за исключением, пожалуй, «Соляриса» и двух последних лент. То есть, я и про эти ленты понимала, что они сделаны выдающимся мастером, но вот так.

А потом, собственно, премьера «Сталкера» в Доме кино, про которую как-нибудь расскажу отдельно.

И вот, сталбыть, ленинградский кинотеатр «Художественный» приглашает ААТ после премьеры «Сталкера» два вечера подряд провести встречи-диспуты со зрителями, а у него тогда материальное положение оставляло желать, и он согласился.

А мне предлагают вести эти его беседы с народом. Я, натурально, в полном восторге. Но держу фасон и делаю вид, что мне вести творческие вечера (мастер-классы, как бы сейчас сказали) великого человека — пустяк-дело.

И вот он в первый вечер приходит, два тогда совсем еще молодых, но уже обласканных большой славой питерских режиссера (считающих себя его учениками) — за ним пальто по очереди носят, Лариса Пална куда-то запропала (не было ее в первый вечер в «Художке»).

ААТ спрашивает меня: «Ну, про что говорить-то будем?».

— Да, про что спросят, про то и будем! — пижоню я, хотя у самой поджилки-то подрагивают.

Пока сопровождающие пьют чай в кабинете директора, он молча ходит со мной по еще пустому фойе, увешанному плотниковскими портретами актеров и актрис в цветах и шляпах, и язвительно кривится. Мне неловко — то ли от молчания, то ли еще от чего. И я говорю:

— Андрей Арсенич, странные, всё же, люди — артисты, правда?

Он смотрит на эти портреты, иронически усмехаясь в усы, и отвечает: «А вы уверены, что они — вполне люди?!».

…Назавтра мы уже встречаемся как добрые знакомые: предыдущий вечер прошел хорошо, диалог получился, публика готова была его на руках носить, в общем, скепсиса и язвительных усмешек у мэтра поубыло.

Он как-то даже помолодел, стал улыбаться и приосанился. На него — вопреки моим представлениям о небожителях — публичный успех действовал точно так же, как и на обычных людей: ему нравилось.

Второй вечер прошел еще круче.

Всё-таки, за питерскую публику — по крайней мере, тогда — стыдно не было: публика была супер! Всё понимала, ловила нюансы влёт, считывала намеки, и с юмором было всё в порядке.

И вот уже всё окончилось, уже коньячок в кабинете директора, Лариса Павловна, два молодых гения, ААТ.

— А вам-то фильм как? — вдруг спрашивает меня ААТ.

Я сказала, но что-то в моем ответе (вполне восторженном и подробном) Тарковскому показалось подозрительным, и он стал допытываться. Я и брякнула:

— Ну, вообще-то, меня учили, что если чужим пользуешься, на цитату ссылочку бы неплохо оставлять…

— Не понял… Вы про что?

— Ну, как: про золотой шар и свидригайловскую баньку…

Он некоторое время молчит и хмурится, ему явно не понравилось, то, что я сказала. У меня сердце упало в пятки, но он вдруг улыбнулся.

— Ну и молодец, что заметила. Но больше не говори никому!

Я киваю головой, как китайский болванчик, и в тот же вечер нарушаю обещание, хвастаясь половине города своей прозорливостью.

… Проходит сколько-то времени, наступает 50-летний юбилей Тарковского, в питерских кинотеатрах везде показывают его ретроспективы, все пишут юбилейные статьи о нем, снимающем сейчас в Италии, и вдруг — как гром средь бела дня: Тарковский остался за границей. Для всех это такой шок, что новость даже не обсуждается особо; просто я вижу, что в тот вечер куча народу напивается в ленинградском Доме кино…

…Проходит еще сколько-то времени, и Тарковский, про болезнь которого все, конечно, знали, умирает. И снова шок: словно все надеялись, что уж его-то смерть непременно пощадит…

Мы сидим вчетвером в Доме кино, в ресторане — Герман с Кармалитой и мы с Павловым, пьем, Герман вдруг всхлипывает и говорит:

— Пусто стало…

Выпивает одним махом, и разражается длинным монологом про то, что даже если бы ААТ ничего больше не снял, самим фактом своего существования он поддерживал бы в человечестве идею о том, что культура жива.

Возразить нечего.

 

Темы

Лекции Футбол Юрий Никулин Публичные встречи РосПрограммы ММКФ Круглый стол Публикации в СМИ Игорь Владимиров Пушкин Вия Артмане Олег Басилашвили Павел Лебешев Франко Дзеффирелли СМИ о нас Дом кино Наше кино Мастерская Первого и Экспериментального фильма Авдотья Смирнова Борис Хлебников Лариса Гузеева Расписание РосПрограмм Эва Шикульска Автор: Марианна Голева Кинофестивали Андрей Петров Николай Еременко ТВ Радио Блог Коронавирус Николай Лебедев Андрей Тарковский Крошка-енот Людмила Гурченко Андрей Звягинцев Юрий Павлов Ленфильм Евгений Леонов Никита Михалков Римма Маркова Михаил Козаков Алиса Фрейндлих Ефим Копелян Карен Шахназаров Квентин Тарантино Олег Стриженов Анатолий Эфрос Федерико Феллини Отар Иоселиани Иосиф Кобзон Видео Текст   Мировое кино Марчелло Мастроянни Фото Автор: Ирина Павлова БДТ Бернардо Бертолуччи Елена Соловей Автор: Юрий Павлов Светлана Крючкова Юрий Богатырев Наталья Пушкина День Победы Илья Авербах Георгий Товстоногов Кира Муратова Алексей Герман Алексей Балабанов

18.12.2016 Блог

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Обо мне Павлов О проекте Видео | Лекции
Тексты | Публикации в СМИ | Блог
РосПрограммы ММКФ

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Аккаунты проекта в соцсетях: