Счастье — это идти пешком по тихому снежному Питеру от БДТ с Фонтанки, по улице Росси, до угла Караванной и Итальянской — размышляя о Достоевском, спектакле «Игрок» и Светлане Крючковой.

Светка, ты — гений.

У каждого в жизни хоть раз происходит событие, которое сбивает человека с проторенной дороги.

Практически приглашая в новую неведомую жизнь.

Далеко не все с этим согласны, большинство за проторенную оч сильно цепляются, и ползут по ней потом всю жизнь на четвереньках, так никогда и не узнав, для чего, собственно, они родились на свет…

Немногие — добровольно сходят с проторенной на каменистую, неудобную, но свою.

Некоторым просто везет: их с проторенной на каменистую сбивают пинком, и потому им не приходится самим принимать трудного решения.

Алексей Герман любил рассказывать, как по окончании режиссерского факультета ЛГИТМиК он работал режиссером-стажером в БДТ у Товстоногова (и даже спектакль там какой-то поставил, который сняли что-то очень быстро).

Но не про это речь.

А про то, что они, вдвоем с другим стажером, слонялись на репетициях «Поднятой целины», вяло что-то подвякивая, и, в общем, никакой пользы театральному процессу не принося (а попробуй у Гоги громко-то повякай!).

Гоге это всё поднадоело, и он сказал: «В общем, братцы, видимо, придется нам с вами расставаться, раз уж вы такие неразберипоймичто. Ну, разве что, родите какую-то сногсшибательную идею».

И тут Лёшку осенило: «А, вот, давайте, Георгий Александрович, в сцене боя не вашу театральную пукалку, а настоящий станковик поставим, и дадим очередь холостыми прямо в зал! Я пулеметик-то у ленфильмовских оружейников позавчера как раз видел, в рабочем состоянии! Публика ошалеет, точно!».

«Гениально, Алексей! Тащите!».

Ну и притащил.

И вот, значит, в зале Гога курит, кроме него сидят Роза Сирота, Дина Шварц и сколько-то еще не занятого в сцене народу,

На сцене установлен привезенный с «Ленфильма» пулемет, там же на сцене Нагульнов-Луспекаев и Лавров-Давыдов, чего-то орут по роли, а Герман, герой дня, лежит за пулеметом и, по отмашке Товстоногова, хреначит из пулемета длинную очередь в зрительный зал.

…Когда канонада стихла, зал был пуст. Лавров с Луспекаевым на сцене тоже попАдали, на всякий случай.

…Первым из-под стула вылез Гога. Сердито отряхнулся, закурил, ни на кого не глядя, и мрачно произнес: «Вот что, Алексей, у вас мышление какое-то… не сценическое… Вам, наверное, на „Ленфильм“ надо, что ли…»

Тут повскакивали, отряхиваясь, и Нагульнов с Давыдовым, и тоже забубнили: «Ясное дело, на «Ленфильм»!.

Рассказ свой (многажды повторенный на разные лады) Герман завершал всегда так: «И вот, представляешь, Ирка, если бы я тот пулемет не притаранил, я бы и сейчас, может, в БДТ ковры бы выколачивал!»…

Ну, вот, собственно, и я про ковры. 🙂

Когда-то, когда я только-только начинала свою семейную жизнь, мы с мужем, расставаясь больше, чем на 2 дня, писали друг другу письма.

Я даже конвертики сама клеила: у меня был трафарет и цветная бумага, и я делала из неё цветные конверты.

Не для красоты — какая уж там красота. Просто для того, чтоб в те времена, когда все получали много разной почты — включая газеты и журналы — он сразу видел письмо от меня.

Мы описывали мелким почерком всё, что происходило с нами.

Мы были одной профессии, и потому почти всегда были вместе, и быстро к этому привыкли. Разлука даже на неделю была для нас чем-то очень болезненным, а невозможность поговорить и обсудить немедленно — прямо-таки травмировала.

Даже появление мобильного телефона — с его траффиком — не решало этой проблемы. Позже спасением для нас стал интернет, а еще позже — фейсбук.

Иногда доходило до смешного: письмо приходило позже, чем ты возвращался и рассказывал всё словами, и мы над этим смеялись. Но продолжали писать.

И эти вот конверты с длинными письмами — его, обычные, и мои, цветные, — я хранила всю жизнь. Сейчас они приобрели для меня особую ценность, и я, оставляя дом на ремонт и беря с собой только самое необходимое, взяла с собой и их — не в силах с ними расстаться, хотя пачка довольно внушительная получилась.

А еще мне длинные-предлинные письма писал Юра Богатырев. С орфографическими ошибками, меленьким почерком, на тонкой-претонкой цветной бумаге — сиреневой, розовой, голубой.

И еще несколько любимых людей писали — включая маму (папа писем писать не любил).

И вот я сейчас задумалась, а что остается у людей, которые не пишут писем?

Фотографии, где, как правило, позируют? Где человек — не сам собой, а такой, каким хочет выглядеть?

Видео, где говорят что-то типа «Привет из Амстердама!»?

СМС-ки? Преписка в ФБ?

Нигде-нигде-нигде нет того живого тепла, какое прежде было в этих наших длинных письмах друг другу, где объяснялись в любви и рассказывали про покупку новых тапочек, где ругали друг друга за глупые поступки и хвалили за хорошие…

Как же мне жаль утраченной человечеством привычки писать друг другу письма…

А всё-таки, удобная это штука — стена в ФБ!

Вот сами посудите.

Живет себе человек (хоть бы и я, к примеру), у которого десятилетиями выработавшаяся привычка постоянно писать. То есть, это уже почти на автомате.

Мне проще записать иную мысль, чем ее же устно сформулировать.

Затем: меня, допустим, интересуют многие вещи, которые практически никого из моих друзей и коллег не интересуют совершенно.

То есть, поговорить о них мне решительно не с кем.

Плюс к этому, такая есть еще данность: я делаю ежегодную программу большого кинофестиваля. И, стало быть, занимайся я постоянно кинокритикой (своей основной и любимой профессией), врагов в киносообществе наживу немеряно-несчитано (это я уже проходила; знаю, о чем говорю!).

Да и плевать бы на их вражду, если честно. Не привыкать-стать.

Но весной я к ним же, к этим обиженным мною людям, должна буду обращаться с просьбой дать мне фильм в программу.

Меньшая часть из них — адекватные и вменяемые — и не вспомнят, что несколько месяцев назад я проехалась по их творению танком, и фильм дадут.

Большая — обидчивые и злопамятные — скажут: а не пойти ли вам, тётенька, лесом?

Словом, чаще всего приходится сидеть и помалкивать.

А тут я могу писать, что хочу, разговаривать обо всём на свете, и никто не скажет мне, что написанное мною — «неформат», что оно не помещается на полосу, что про книжки у них пишет другой человек, а про футбол — совсем-совсем другой.

Кстати, о футболе.

17 лет тому назад мы с мужем на Кинотавре в Сочи позвали нашего приятеля-актера посидеть в кафе на пляже и выпить рюмку-другую.

Обыкновенно этот наш приятель подобные предложения воспринимал с большим энтузиазмом.

А тут вдруг как-то скукожился, глаза отвёл, застеснялся весь, и сказал: «Не могу… Сейчас по телевизору футбол начнется».

Мы с Юрой были в шоке.

Нет, сказать «в шоке» — ничего не сказать.

Мы были просто убиты. Этот милый, интеллигентный человек, с тихим голосом и изящными манерами, с тонким вкусом и нестандартным умом — и футбол…

Бред какой-то. Стыд, стыд, и стыд.

Так мы ему и сказали, и гордо отправились выпивать.

А спустя буквально год случилось непредвиденное.

Я в ту пору работала главным редактором толстой газеты, и у меня уволился спортивный обозреватель. А полоса спортивная осталась — никуда не делась. Я потыркалась к одному специалисту. К другому. Все либо заняты, либо боятся своих главных редакторов (и межгазетной конкурентной борьбы). Словом, номер выпускать — а полоса пустая.

Засада.

И тут я вспомнила, как наш любимый институтский профессор, старенький и хрупкий, однажды поразил нас тем, что имел роскошный набор слесарных инструментов. Любой сантехник мог бы позавидовать. И на немой вопрос ответил: «Давным-давно я понял, что если пьяный человек с двумя классами за плечами может починить эту штуку, то неужели я, с моим образованием и моими мозгами не смогу?». И починил, и научился, и забыл про сантехников навсегда.

Так и я спросила себя: неужели я не смогу разобраться в том, как 11 мужиков катают по полю мячик, какие там правила, и про что орут болельщики?

Ох, лучше бы я этого не делала.

Я усадила перед телевизором своих мужчин (которым этот футбол был глубоко до лампочки). Им было меня жалко, и они согласились.

Потом я позвонила приятелю, который хорошо в футболе разбирается, ходит на стадион, и всё такое прочее. Он мне какие-то вещи объяснил, подсказал, и я статью написала, и никто не заподозрил, что писал её форменный «чайник» (я, конечно, подписалась псевдонимом).

И еще раз мне пришлось это сделать.

И этого хватило.

Мы всей семьей на это дело «подсели», как говорится.

И сегодня уже мои друзья удивляются и смотрят на меня с жалостью, когда я говорю им, что не могу пойти (посидеть, повидаться, посмотреть и т. п.), потому что футбол.

Смешно, правда?

А три самых-самых мощных моих футбольных впечатления — это игра Зенита с Вильяреалом (в Кубке УЕФА), когда наших убивали-убивали, а парни, как маньяки, всё бодались и бодались, даже когда гнида-судья удалил двоих игроков и дал Славке Малафееву ЖК… Я тогда поняла: могут.

Потом матч с Рейнджерс.

Даже не сам матч, а ночь после матча.

Я была в Питере. Стояла прохладная весна, мы смотрели футбол с сыном на кухне питерской квартиры, законопатив все щели, и орали шепотом, потому что только что уснула моя крохотная внучка.

Потом догадались включить телефон на громкую связь (Юра был в Москве), и орали и бесновались уже втроем.

А после победы и выигрыша Зенитом кубка мы с сыном выскочили на Невский в шарфиках, и навстречу шли двое в шарфиках ЦСКА, и с криками «Ура!» стали обнимать нас с Ильей и тискать, и, пользуясь моим малым ростом и весом, начали меня подбрасывать, Илья насилу меня у них отбил.

По Невскому ехала дорогущая машина, ну, какая-то за совсем безумные деньги — Бентли, кажется. На борту у нее во всю длину краской из баллончика было написано «Зенит — чемпион!».

А потом мы столкнулись с моим другом. Он очень богатый человек, почти олигарх, к тому же потомок аж трех русских аристократических родов, фактически, Рюрикович. Он был пьян в стекло. По пояс гол. Разрисован зенитовскими цветами. С ним было еще несколько таких же пьяных разрисованных мужиков, они трескали из горлА шандон, и поливали этим шандоном Невский, и нас заставили выпить, хотя было холодно и водка была бы предпочтительнее шампанского.

А потом толпа уже повалила валом, и мы перестали разбирать, с кем целуемся, с кем обнимаемся.

В толпе не было вообще никакой агрессии, было только офигительное счастье, и мы орали, как резаные. Менты уговаривали: «Граждане, покиньте проезжую часть!». Их никто не слушал.

Я такого прежде не видела никогда.

Когда мы дошли до Дворцовой, то увидели, как со всех сторон туда стекаются толпы людей, как в Новый год, и около Александрийской колонны плясал вприсядку дедок какой-то, тоже в дрова пьяный…

Ах, как было здорово!

Ну, и, конечно, матч с голландцами на чемпионате Европы-2008

Феерия.

Я поняла, что мир сошел с ума, когда мне позвонила мама (ей было 83, и весь этот футбол ей нафиг не сдался), и верещала: «Ты видела? Нет, ты это видела? А?»

«Вечеринка» в самом деле удалась!

Это я всё, собственно, к тому, что я в футболе не особо гурманствую: я, главным образом, за наших болею. 🙂

Я студенткой проходила производственную практику на актерско-режиссерском курсе легендарного Аркадия Иосифовича Кацмана — это была чувашская студия, они репетировали дипломный спектакль, «Грозу» Островского — спектакль был совершенно гениальный, на него потом в Учебный театр попасть было просто невозможно.

Аркаша (так его все звали за глаза) сам ездил в Чувашию искать этих ребят. По деревням выискивал, по коровникам — не в Чебоксарах. Собрал — пушинка к пушинке, перышко к перышку.

Ребята были фантастически талантливые, но невыносимо малообразованные и тупые (за редкими исключениями, типа Володи Бурмистрова). Я с ними всеми тусовалась во время репетиций дипломного спектакля, и могу сказать, что за 4 года он их вырастил как собственных детей. Невероятно, но они, вытащенные из коровников в своих глухих деревнях, где и по-русски-то никто говорить не умел, прочли у него все полагающиеся книжки, посмотрели все полагающиеся спектакли и фильмы, и почти все уже к тому времени умели вполне грамотно писать по-русски. Про роскошные сценречь и сцендвижение — молчу, у нас в ЛГИТМиКе за этим следили строго — было кому.

Словом, он с ними дневал и ночевал, а потом набрал даргинскую студию, и точно так же выпестовал из почти дикарей, а потом, вдвоем с молодым Львом Додиным — легендарный курс «Ах, эти звезды», с Таней Рассказовой и Ликой Неволиной, с Ирой Селезневой и Максимом Леонидовым, с Петей Семаком, ну, и т. д.

Я помню, как набрал свой первый режиссерский курс Семен Аранович.

Как он с этими своими студентами носился и возился.

Как он их разбаловал до полной невозможности (они были наглючие, хотели только кино снимать, считали, что они — все гении и уже готовые режиссеры, и что учеба — это для дебилов).

Я орала, что не поставлю зачет 80% курса и устрою им недопуск к сессии, что они — ленивые малообразованные балбесы, Семен смотрел на меня печально, держа на руках кота, и говорил коту: «Ну что ж она злющая-то такая, а, Степан? Ну, подумаешь, ребята фильмы не посмотрели и курсовые не написали? Чё орать-то сразу?»…

Он защищал их от всех и от всего, он готов был с ними нянчиться постоянно, при том, что сам снимал, руководил питерским СК, и много еще каких-то у него должностей и нагрузок было.

Но эти ребята были для него главным содержанием текущей жизни.

Да что там, — даже я, которая принципиально никогда не набирала свою мастерскую именно потому, что не желала возиться с оравой чужих детей (хотя Лазарук просто чуть не силком заставлял), — как только начинала читать свои предметы новому курсу, моментально входила с ними в какой-то превышающий контакт, уже начинала погружаться в их проблемы, меня не касающиеся, психовать из-за них и т. д. Практически, попадала от них в психологическую зависимость. Из-за этой чрезмерной личной вовлеченности я, собственно, и отказалась от преподавания совсем: нервов у меня на них, бестолочей, не хватало. Не получалось смотреть на всю систему их обучения отстраненно, хотелось влезть во всё (да и мастера их были, мягко говоря, от этого не в восторге — это были их дети, а не мои!).

И вот когда я сегодня читаю Кончаловского, который, набрав курс в ГИТИСе, заранее говорит, что «выгуливать собачку и вычесывать у нее блох будут специально обученные люди, а он только будет говорить ей «апорт», я не понимаю — а как так вообще можно хоть чему-то научить?…

Ты всегда говорил: «моряки бывшими не бывают!», и сердился, если я по рассеянности забывала тебя поздравить с этим днем.

Я бы и сейчас забыла — но лента напомнила.

Таким ты был в 21 год, когда мы с тобой познакомились, ты тогда получил отпуск за 3 месяца до дмб — на сдачу экзаменов в театральный…

А потом, когда мы поженились, я еще долго носила вот этот самый твой флотский тельник, который был мне как платье…

Я специально пропустила 20-е число — день юбилея Алексея Германа.

Просто хотела, чтоб схлынула волна официальных и неофициальных славословий.

Когда-то мы с мужем очень любили этот день, и встречали его на даче Германа в Сосново, где всегда было шумно, пьяно и весело.

Я знала этого человека в пору его изгойства, я знала его в пору его невероятной славы и обласканности, мы тесно дружили семьями — даже не стану сейчас объяснять, до какой степени «тесноты». Иначе пришлось бы вспомнить и рассказать слишком много всего личного, а я долго и усердно трудилась над тем, чтобы это личное — смешное, трогательное, прекрасное, а иногда и ужасное — забыть, выкинуть из головы.

Про его фильмы и его роль в нашем кинематографе тут и так довольно всего понаписано.

Добавить могу лишь, что даже когда после нескольких лет очень тесной личной дружбы мы вступили в пору лютой и непримиримой вражды, мы с Павловым, включив телевизор и случайно «напоровшись» на «Лапшина», «Двадцать дней без войны» или «Проверку на дорогах», которые мы помнили наизусть до последней реплики, смущенно говорили друг другу: «ну, пять минуточек посмотрим, и переключим».

И ни разу не смогли переключить: совершенство этих лент нас захватывало, завладевало глазами профессиональных кинематографистов, и против этой магии и этой силы мы были бессильны.

А потом говорили друг другу: «Такой-сякой, там-там-тарарам, — но какое же кино делал!».

Он мог работать только через сопротивление.

В так называемой «зоне комфорта» он находиться не мог совершенно, он в ней задыхался. То есть не только физически и морально — а и творчески: это было ему категорически противопоказано.

А вот в атмосфере всеобщей злости и ненависти не просто мог, а и любил: просто расцветал в ней.

Он это знал.

Накануне новой картины ему было нужно со всеми перессориться, всех проклясть, всех тяжело и непоправимо обидеть (а если этого было нельзя — то самому тяжело и непоправимо обидеться незнамо за что — и он, вот так вот, обижался за что-нибудь на Авербаха или Хейфица), оказаться в человеческом вакууме, и сделать кино «всем назло».

Он во время съемок нарывался на выговоры начальства, разругивался вусмерть со съемочной группой, которая начинала его тихо ненавидеть (когда на съемках «20 дней без войны» его с головы до ног оплевал верблюд — вся группа без исключения аплодировала верблюду!); он срывал все административные сроки и рушил все сметы, лишая студию премии, а начальству доставляя неприятности, переругивался с актерами, рассказывая им, корифеям актерского искусства, что они — тупые бездари, клацал зубами на собственных операторов, директоров картин, еще Бог знает на кого, и тогда его настигал творческий кураж.

Он органически не мог работать в мире и любви — только через злость, войну со всеми и сопротивление.

К нему шли работать, гордясь и хвастаясь его приглашением, а опытный ленфильмовский народ помалкивал и хихикал в ладошку: посмотрим, что вы запоете через пару недель.

И всё равно: все завидовали тем, кого он позвал!

Когда его стали холить и лелеять, и с утра до вечера рассказывать ему, какой он гений — его гений забуксовал. Мастерство осталось, куда денется, но копить и культивировать в себе злость и самому себе устраивать препятствия и сопротивление так долго, как он делал две свои последние ленты, оказалось непродуктивно и разрушительно.

Я не стану тут давать оценки и делать разбор двух его последних лент, — всё же, юбилей. Скажу только, что как бы трагичны и мучительны ни были события, показанные в предыдущих его картинах, картины эти хотелось смотреть и пересматривать всегда. А вот две последние и досмотреть-то за один присест можно только ценой тяжелого насилия над самим собой.

Удивительное дело, — обидчивый и склочный ленфильмовский народ, обычно долго державший обиды, прощал его за всё легко и быстро. На студии высоко ценили не приятный характер, а фильмы, которые человек делал. Завидовали не машинам-квартирам-дачам и вхожести к начальству — а только таланту.

И потому прощали.

Когда кино заканчивалось и начинались неприятности — он переносил эти неприятности стоически. После закрытия «Моего друга Ивана Лапшина» — на всех студиях страны висело объявление, чтоб режиссера А. Г. Германа в связи с полной профнепригодностью не принимать на работу ни чучелом, ни тушкой, ни вторым, ни сценаристом — никем. Именно в ту пору, когда стало нечего жрать, и начали продавать отцово столовое серебро, вместо имени Лёши в заголовках сценариев, подаваемых на студию, стало появляться имя Кармалиты: его сценарий бы просто не приняли, а у неё принимали.

Сценарий «Торпедоносцев» писался на наших с Юркой глазах, и уж я-то знаю, кто был автором этого сценария. И Семен Аранович, разумеется, знал. И когда фильм выдвинули на Госпремию СССР, он честно спросил Лёшу: Светку оставлять в группе выдвинутых, или убрать?

Деньги были нужны, работы не было, ревнивый Лёша подумал пару минут и сказал: оставляй. Так она стала сценаристом и лауреатом Госпремии.

Год спустя, во время очередной их ссоры, в Репино, при большом стечении народу, в ответ на его реплику «Да кто ты вообще такая?!!!», она рявнула:

— Я — Лауреат Государственной премии СССР, а вот ты — кто такой?!

Я не стала включать в дни его юбилея телевизор, я лучше просто в интернете пересмотрю любимые фильмы. Я не стала смотреть парадные телепередачи: что они мне нового расскажут про него, кроме засахаренного вранья?

Мы с ним помирились незадолго до его смерти, но я внутри себя так и не смогла простить ему того, что он сделал с Юриной и моей жизнью.

И вот теперь, когда их уже никого нет на свете, я понимаю, что я — не участница этой драмы, а просто свидетель и жертва. И что если Юра простил, то какое я имею право не прощать?

И злое мстительное чувство меня отпустило, наконец…

Лично для меня — это и есть главный итог его юбилея.

Ну, а по ходу сегодняшнего дня потихоньку буду еще выкладывать мои старые новеллы про Германа, написанные в предыдущие годы.

Хороши они или плохи, а вранья там нет ни слова.

Когда-то — несколько лет назад — во время Московского фестиваля, когда я сплю по 3–4 часа, делая программу и решая кучу проблем, и когда даже отъявленный садист просто так не решится звонить мне в 8 утра, именно в 8 утра мне и позвонили.

Это могло означать только одно: не привезли или перепутали копию фильма.

Я вскочила, синяя от ужаса (муж как раз был в отъезде, на съемках, я была одна), схватила трубку и сразу заорала: «что случилось?!».

Незнакомый голос сказал в трубку: «Ирина Васильевна? Это с 1 канала вам звонят!».

Я так взбесилась, что онемела, даже не выматерила звонившего. Просто молча шандарахнула трубкой ни в чем не повинный телефон.

И снова легла. Спать оставалось еще полтора часа.

Телефон зазвонил вновь. Человек с той стороны понял меня и без слов, и сразу застрекотал: «Это не шутка. Послушайте! Это, правда, 1 канал, пожалуйста!».

— Хорошо, я вас слушаю. (было ясно, что всё равно уже уснуть не получится!).

— А скажите, это правда, что вы не взяли в программу фильм «Воры и проститутки» из-за того, то Ксения Собчак пришла на церемонию открытия фестиваля с сыном Каддафи?

Я была ошарашена.

Решив, что это, всё-таки, шутник, я попросила дать мне городской номер, по которому я могу перезвонить, и заявила, что отвечу на вопрос, если только это в самом деле номер 1 канала, и вопрошающий сам возьмет трубку.

Это был, действительно, 1 канал.

Я вежливо объяснила, что вообще не имела понятия о том, что у Каддафи есть сын, что я знать не знала, с кем там и где появляется Ксения Анатольевна. Что программа формируется задолго до открытия фестиваля. Что фильм ужасающе плох. А Ксения Анатольевна в нем — ниже всякой разумной критики, и что именно по этой причине фильм не был принят в программу фестиваля.

Мой ответ, был записан на диктофон. Со мной попрощались. А я стала собираться на фестиваль.

Но телефон зазвонил снова.

Повторилось ровно то же самое, но это уже был звонок с РТР.

Я еще была вежлива.

Следующему звонившему я уже рта открыть не дала. Я задавала вопросы сама.

Выяснилось следующее.

Собчак явилась на открытие фестиваля с каким-то из тогда еще живых сыновей тогда еще живого Муаммара Каддафи. А когда ее немедленно осадила вопросами пресса, она сообщила всему прогрессивному человечеству, что да, вот она пришла с ним, и по этой причине она теперь — жертва политических репрессий. Поскольку некая ТАТЬЯНА Павлова, руководящая Российскими программами ММКФ, СНЯЛА из программы замечательный фильм «Воры и проститутки» с ее участием. Именно по политическим мотивам.

Понятное дело, запоминанием таких глупостей, как имя обвиняемого ею человека, Ксения Анатольевна себя не утруждала.

Я хохотала.

И, как выяснилось, напрасно.

Потому что таких звонков было под сотню.

Я не могла не отвечать — мало ли кто и по какой важной причине может звонить мне во время фестиваля с незнакомых или неопознаваемых номеров! Может, у меня там форс-мажор какой…

Но все звонки были только про «Воров и проституток».

В этот день (так совпало) президент фестиваля Михалков как раз давал обед в честь Российской Программы и ее участников.

Собрались хорошие люди, Михалков поднял тост.

Мой телефон зазвонил.

Я ответила.

— Это снова 1 канал. Скажите, Михалков сейчас рядом с вами? Вы не могли бы дать ему трубку?

Я предложила им позвонить ему напрямую и вырубила телефон.

Зря я это сделала.

Потому что через 5 минут примчался ошалевший киномеханик с криком, что он не может до меня дозвониться, что на теплотрассе авария и в Доме кино выключили воду. Последний фильм (который должен начаться через час с небольшим) мы показать не сможем (я тогда еще и не знала, что кино с пленки без холодной воды показывать нельзя).

Я извинилась перед собравшимися и умчалась в панике: ожидался аншлаг.

Снова включила телефон, чудом дозвонилась до режиссера Дуни Смирновой, она дозвонилась еще до кого-то, чтобы нам привезли диск, поскольку пленку мы показать не сможем. Сеанс удалось не сорвать.

Но в промежутках между всеми этими паническими переговорами ко мне по-прежнему прорывались звонки из газет, телеканалов и интернет-порталов, которые без конца спрашивали меня, чем передо мной провинились «Воры и проститутки», сын Каддафи и его спутница.

Думаю, Хилари Клинтон от меня была бы в восторге. Если бы узнала про мои страдания, конечно.

Так прошел день.

Я надеялась, что всё кончено, и, наконец, я могу жить спокойно.

Не тут-то было.

В конце дня наш пресс-атташе Леночка приволокла мне пачку газет и распечаток, где чёрным по белому было написано, что я (т. е. ТАТЬЯНА!!!), созналась всем и каждому, что именно сын Каддафи стал причиной непопадания Ксении Анатольевны, а так же «Воров и проституток» в российскую программу.

Я, всё же — персонаж «закадровый», не кинозвезда, не поп-дива, не модная тусовщица.

И, даже привыкнув к крикам и поношениям, такой вот прямой клеветы про себя в газете прочесть не ожидала, да и нервы, как выяснилось, у меня не железные.

Я начала рыдать.

Меня успокаивали все сотрудники, а тут еще заявился тогдашний директор ММКФ Ренат Давлетьяров.

Он хорошо ко мне относился, и ревущей меня видеть не привык.

Он долго смеялся, узнав причину моих слёз.

И сказал, что это и называется славой, и что слава не спрашивает, хочешь ты ее или нет.

Так закончилась моя эпопея с Собчак, и всяк желающий может найти отголоски этой эпопеи в интернете.

А Ксения Анатольевна Собчак, полагаю, через какое-то время придумает себе еще какой-либо новый пиар-образ (ее изобретательность на этот счет безгранична), замарает еще чье-то доброе имя, и к ней непременно примажется какая-то часть общества.

Из небрезгливых.

P. S. «Режиссер запрещенного фильма полагает, что Павлова «по факту сыграла роль политического цензора».

Ну вот вам — наслаждайтесь! Я с Сорокиным не общалась ни разу в жизни — никогда!

В начале 1989 года, не дожив двух месяцев до собственного 42-летия, умер актер Юрий Богатырев.

На протяжении предыдущих 14 лет это лицо, состоявшее, кажется, только из ясных светлых глаз и больших детских губ, взывало с экрана к добру и справедливости, заранее зная, что глас его — глас вопиющего в пустыне.

Ни прежде, ни потом наше кино таких лиц не знало, и Богатырев словно для того и появился, словно оттого и был так недолго, чтобы загадать загадку и оставить её без ответа.

Он не принадлежал ни к одному из известных дотоле актерских типов. Это был уникальный феномен, и, как всякий уникум, классификации не поддавался.

Он не создал себе в кинематографе устойчивого имиджа, не был ограничен рамками амплуа, словом, не тащил за собою шлейф героев определенного социального или человеческого типа, усердная и планомерная разработка которого, обыкновенно, и приносит актеру кинематографическую известность (хотя мало чья популярность была вровень популярности Богатырева).

Каждый из его персонажей был дитя человеческое, которое могло вырасти и в умного, и в доброго, и в дурака, и в гения, и в злодея, и в героя — по обстоятельствам и воспитанию. Едва ли не все они были своего рода «перевертышами», когда за очевидностью, как за маской, обнаруживалось иное лицо, на поверку тоже вполне могущее оказаться маской, скрывающей третью сущность, и так до бесконечности. Он словно вобрал в себя весь генотипический спектр человечества, и извлекал из этой бездонной генной памяти то, что востребовалось конкретным мгновением и ситуацией.

Природа сама толком не разобралась в том, кто же все-таки был ею создан. Почти двухметровый гигант, который с одинаковой легкостью становился суперменом со стальным взглядом и круто играющими на скулах желваками, как Егор Шилов, рыцарь без страха и упрека («Свой среди чужих, чужой среди своих»), и млеющим от экстатического восторга трепетным идиотом вроде Манилова («Мертвые души») или Сержа Войницева («Неоконченная пьеса для механического пианино»). О, восхитительные богатыревские кретины, недоумки Саяпин («Отпуск в сентябре») или Предводитель дворянства («Очи черные»), готовые в один миг перетекать из формы в форму, переходить из состояния в состояние!

Богатыреву равных не было в умении изумленно открыть рот, зажмуриться в сладчайшей улыбке, и громко зарыдать от обиды или умиления, а через мгновение громко заржать от удовольствия. Правда, доведенные до отчаяния, подобно Стасику из «Родни», они могли в отчаянном сражении за попранное свое достоинство, устроить жутковатое танцевальное ристалище, обратив в поле боя даже танцплщадку в захудалом провинциальном кабаке. А его циничный злодей и карьерист Ромашов («Два капитана») внезапно приоткрывал такую силу мучительной, сжигающей страсти к женщине, такую неутоленность чувства, что ею и впрямь можно было оправдать что угодно.

Он — единственный из всех известных мне актеров — умел произносить старинное восклицание «О!», означающее что угодно — за которым ничего не следовало.

«О!» — и всё.

Но благодаря ему, я впервые поняла, как это делали наши предки, ухитряясь не фальшивить. «О!».

Прекраснодушные застенчивые интеллигенты Богатырева совершенно непонятным образом оказывались теми «стойкими оловянными солдатиками», с которыми мир может делать что угодно и не может сделать ничего. Это были интеллигенты без грана фальши, чистопробные — со всей способностью к наивному восхищению жизнью и со всей готовностью к сопротивлению пошлости, такие как писатель Филиппок («Объяснение в любви») или доктор Андрей Львов из «Открытой книги».

Богатыревские интеллектуалы на экране умели думать, не насупливаясь в демонстрации процесса мышления, его трагические герои, такие как Тишков («Две строчки мелким шрифтом») страдали с такой необыкновенной полнотой и самоотдачей, что вызывали фантомную боль даже в человеке, утратившем душу.

А не знающая удержу и узды витальная энергетика красавца Андрея Штольца («Несколько дней из жизни Обломова») мгновенно, как в стену, упиралась в воспоминание о рыдающем пухлогубом мальчике в башлыке, которому предстояло быть перелепленным в этого жизнерадостного столичного денди.

Богатырев от природы наделен был феноменальным актерским «инструментарием», он сам был фантастической пластичности «материалом».

Это тело могло быть отлитым из стали, и с мужественностью Егора Шилова или русского траппера Сергея из «Последней охоты», с их пружинистой ловкостью и складностью мало кто мог бы соперничать. Это тело могло быть изваяно из ваты, и демонстрировать принципиальное отсутствие суставов и позвоночного столба. Его голос, обладавший всеми оттенками звукового спектра, мог от низкого благородного баритона взмывать к визгливому фальцету, старчески-надтреснуто дребезжать, звучать глухо и бесцветно или, напротив, по чеховскому определению, быть «жирным и сочным барским голосом».

Даже своего законченного злодея Ромашова, «Ромашку» из «Двух капитанов», Богатыре умел оправдать совершенно маниакальной страстью к Кате, и невыносимым страданием от абсолютно безысходной, беспросветной безответности этого чувства…

Универсальность его была поразительна и, пожалуй, роли, в которой бы нельзя было представить себе Богатырева, просто не существовало. Он, текучий как вода, с легкостью принимал форму любого сосуда, ему было чем ответить на любой запрос — острой ли характерностью, интеллектуальностью ли, глубинным ли драматизмом.

С ним из фильма в фильм работал Никита Михалков (Богатырев был единственным бессменным участником периодически обновляемой «труппы Михалкова»), с ним пять картин подряд сделал Виталий Мельников, он вообще был одним из тех немногих московских актеров, которого любили снимать едва ли не все ведущие режиссеры «Ленфильма», где как раз универсальность и интеллигентность были в цене.

Актерство — не как человеческое качество, а как профессия — в Юрии Богатыреве нашло необычайно яркое воплощение. Если бывают в природе люди, способные вмещать в себя весь объем этого понятия, то Богатырев, несомненно, был именно из их числа.

И, возможно, краткость его земного бытия — прямое свидетельство того, как это прекрасное и страшное занятие выжигает, вычерпывает до дна человеческую жизнь.

 

ПОСТСКРИПТУМ

Мне позвонил Юра Богатырев.

— Ты что делаешь?

— Ничего.

— А приезжай в «Европейскую»?

— Не, не могу, у меня пацан приболел.

— Эх, жалко. Мы сейчас с Колей Бурляевым у Мельникова снимаемся, «Чужая жена и муж под кроватью», по Достоевскому. Коле сняли номер в «Европейской», а меня туда-обратно должны были, с поезда на съемку и снова на поезд. А всё поменялось, Бурляева увезли сниматься, а меня нет, и номер мне достался. Вот, сижу один, как дурак, в люксе, жду, когда меня заберут, накуриваю полную пепельницу окурков. А приехала бы — на крышу бы сходили…

— Юр, а почему тебе-то номер не заказали? Ты ж до «стрелы» тоже где-то должен быть после съемок? Не по улице же болтаться… Как-никак, народный артист.

— Да ну… народный… Блатной-хороводный. Они меня спросили, Юрий Георгич, а вы, наверное, к маме после съемок поедете? Я и говорю «да»…

— А они что, не знают, что мама на Гражданке живет, у муньки в жопе? От нее до поезда час добираться?

— Ну что ты к людям вяжешься? Они же как лучше хотели!

Он рассказывал мне историю получения своей однушки на Гиляровского (до этого он жил в общежитии «Современника» в Манеже). Я приехала туда к нему впервые и бурно радовалась, что, наконец, дали квартиру.

Он усмехнулся: «Ага, дали… Да кабы не Римуля Маркова, хрен бы с маком дали. Так и таскался бы со смотровыми на выселки… Это она ко мне в гости запросилась, я ей и сказал, что живу в общаге, что нас расселяют, всем дают комнаты в коммуналках, а мне — смотровые в жопе мира…»

Юра патологически не мог никого ни о чем просить. Он, всеобщий любимец и звезда, сразу представлял себе, как ему откажут, и как он потом будет мучиться со стыда, и заранее отметал любую мысль о просьбах. Тем более, у чиновников. Да и у своих друзей, вхожих в начальственные кабинеты, тоже просить о ходатайстве — стеснялся.

Римуля ахнула: «Это чё, ты, Народный артист, в общаге живешь? Ты чё, рехнулся, что ли? Ну-ка, пошли!»

Потащила его к кому-то в Московский Горисполком, вошла в приемную, гаркнула: «Доложите, что два Народных артиста России пришли!».

В общем, оттуда Юра ушел с ордером на свою квартиру, в которой прожил, увы, недолго…

…Богатырев обычно звонил мне по ночам: вернется со спектакля, примет душ, выпьет водочки, сварит и съест килограммовую пачку пельменей, и набирает знакомый питерский номер.

Я в это время только-только уложу ребенка, перестираю всё белье, приготовлю что-то на завтра, попишу немножечко текст, который должна была сдать еще вчера, и засну. И потому на звонок в 3–4 часа ночи прыгаю в ночной рубахе, босиком, с матюгами вполголоса, и шиплю в трубку: Богатырев, трам-тарарам, совесть у тебя есть, а?

«Дружба, Ирочка, — понятие круглосуточное!» — красивым барским баритоном отвечает мне телефон. И начинается «беседа при ясной луне» часиков, этак, до пяти утра…

Однажды звонок раздался позже обычного: около пяти. Я опять в ночнушке, босиком, переступаю по холодному полу и готовлюсь зашипеть, когда голос Васьки Рослякова говорит мне в трубку: Ира, Юрочка умер!

— Вася, ты — мудак, и шутки у вас с Юркой — мудацкие! — рычу я и шваркаю трубку. Но телефон звонит снова и Вася уже в голос рыдает. Я ору, как резаная, на весь дом; вскакивает сонный Павлов с воплем: «Кто?!». Я, захлебываясь слезами, говорю… Павлов тоже орет: «Нет, не ври!». Васька, плача, всё время что-то объясняет, но я ничего не понимаю, и только когда Павлов перехватывает у меня трубку, становится ясен смысл того, что говорит Росляков: надо пойти к Юриной матери, которая живет через три дома от нас, и сказать ей, они все боятся ей звонить…

Впервые в жизни Павлов пасует перед ситуацией и наотрез отказывается меня сопровождать… И он прав: про то, что было там, мне и сейчас вспоминать неохота…

Юра… мы были знакомы гораздо меньше времени, чем прошло со дня твоей смерти… но я помню всё наше с тобой как сейчас… Я помню как сейчас и нашу с тобой ужасную последнюю встречу, за которую я грызу себя вот уже 28 лет, не переставая. И твои последние слова, сказанные мне…

Юра, я люблю тебя!

И я жутко скучаю по тебе все эти долбаные 28 лет!

Темы

Текст РосПрограммы ММКФ Кинофестивали   Бернардо Бертолуччи Круглый стол Елена Соловей Лекции Николай Лебедев Юрий Никулин Публичные встречи Фото ТВ Карен Шахназаров Лариса Гузеева Борис Хлебников Михаил Козаков Пушкин Алексей Балабанов Франко Дзеффирелли Коронавирус Светлана Крючкова Георгий Товстоногов День Победы Квентин Тарантино Блог СМИ о нас Людмила Гурченко Радио Павел Лебешев Олег Басилашвили Алексей Герман БДТ Илья Авербах Вия Артмане Эва Шикульска Алиса Фрейндлих Публикации в СМИ Римма Маркова Никита Михалков Авдотья Смирнова Футбол Наталья Пушкина Марчелло Мастроянни Николай Еременко Анатолий Эфрос Олег Стриженов Кира Муратова Андрей Тарковский Автор: Марианна Голева Мастерская Первого и Экспериментального фильма Евгений Леонов Крошка-енот Видео Андрей Звягинцев Мировое кино Ефим Копелян Отар Иоселиани Юрий Павлов Игорь Владимиров Расписание РосПрограмм Федерико Феллини Дом кино Иосиф Кобзон Андрей Петров Автор: Ирина Павлова Ленфильм Автор: Юрий Павлов Юрий Богатырев Наше кино

16.11.2017 Блог

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Обо мне Павлов О проекте Видео | Лекции
Тексты | Публикации в СМИ | Блог
РосПрограммы ММКФ

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Аккаунты проекта в соцсетях: