Сегодня ему исполнилось 90 лет.

Я впервые увидела его в детстве и сразу полюбила.

Даже не помню, какой это был фильм, может быть, «Брак по-итальянски», а, может, и какой-то другой. Но это и неважно. Мне в ту пору нравились совсем другого склада актеры. Романтичные герои, вроде молодого Стриженова или молодого Тихонова (формата «Мичмана Панина» или «Максимки»), ну, «на худой конец» Ален Делон в роли Рокко.

А этот был какой-то не такой, и мне даже трудно сказать, чем он мне тогда запал в душу.

Он сам про себя говорил: «Я мягкотелый; практически, размазня, и внешность у меня такая же — ни то ни сё!».

А это в нежном возрасте был совершенно «не мой жанр», но вот, что-то в нем было такое, что меня заворожило.

Я за свою жизнь видела с его участием миллион фильмов, и рассказывать кому-то, что он — актер гигантского масштаба — думаю, просто глупо.

Когда я сегодня думаю о нем и его ролях, мне почему-то всё время в голову приходит слово: «Невинность».

Каких бы плутов и распутников он ни играл, как бы сам ни был плутоват и небезгрешен, но вот это качество — глубинная внутренняя, почти детская «невинность» — было присуще ему от природы.

И ничего поделать с этой его «невинностью» было невозможно.

Великих актеров было много, а такой был только он.

Именно этим он был совершенно уникален и неповторим, был единственный.

Даже объяснить этого не могу, просто так чувствую.

Меня с ним познакомил любимый мой дружок (не смею сказать — друг, это было бы наглостью, но давний и добрый приятель) оператор Паша Лебешев. Просто говорит: «Ирка (вот, кстати, меня все всегда, даже муж, по фамилии называли, она мне была практически вместо имени, а Паша — только по имени!), пошли в Дом кино обедать, я тебя с Марчеллой познакомлю!».

Ну, кто ж откажется, и пошли.

Паша-то ни по-каковски не умел, ему всегда был нужен переводчик, а тут я подвернулась (не строю на свой счет иллюзий, заметьте!).

Я по-английски тогда через пень-колоду, но бойко и нахально.

1987 год, Московский фестиваль, от звезд в глазах темно. Просто все без исключения — звезды. Что наши, что не наши. И никто на эту тему особо не парится. Ни охранников нет при звездах, ни гэбистов, красота.

И вот, значит, сидим мы с Лебешевым за его персональным столиком (он тогда был куратором ресторана Дома Кино от СК, и в ту пору кормили там офигительно: Паша контролировал строго). И мечут нам на стол всякой вкусноты не на троих — а на полк. Мы выпили, закусили, и тут вошел ОН.

И прям сразу к нам.

Хлопнулся на стул, плотоядно посмотрел на стол, на водку, на закуску, потом, удивленно — на меня.

Паша ему: «Марчелло, знакомься, это подружка моя, Ирка Павлова, ленинградская критикесса, хорошая девка, но по профессии — редкая сволочь!».

Я старательно перевожу. Марчелло оживляется: «О! Я тоже по профессии — редкая сволочь, хотя парень, в общем, неплохой!».

Я перевожу.

Они смеются, выпивают, и тут же начинают болтать, травить байки — очень смешные. Я ржу и — как могу — перевожу. Видимо, смысл передаю правильно, потому что они тоже ржут, оба. А так же выпивают и закусывают.

Я, натурально, не успеваю ни выпить, ни закусить. Но их это не смущает: им с каждой минутой делается всё веселее.

Паша произносит шикарный тост про Марчелло, и милостиво разрешает мне сперва выпить, а потом перевести (голодная, я чувствую, что начинаю быстро напиваться).

К счастью, появляются еще ленинградцы: Герман, Соломон Шустер в бабочке, Володя Кунин, да еще — сам по себе — Коля Ерёменко, переводческую миссию на себя сразу берет Соломон, и после этого я уже почти ничего не помню… Ну, так получилось. Мы потом всей толпой еще куда-то ездили догуливать (наверное, в гостиницу «Россия», потому что я проснулась именно там, в своем номере).

Но помнила, что договорились снова встретиться. И Паша нас повезет за город, на уху.

…Подоконник на лестнице в Доме кино, я сижу, болтая ногами, рядом с Марчелло Мастроянни, с которым нас дня три тому назад познакомили, оба уже несколько на кочерге, он рассказывает какие-то байки, заставляющие меня валяться от хохота. Ждем Пашу Лебешева.

…Мимо пробегают люди, подсаживаются к нам на подоконник. Я ревниво берегу Марчелло «для себя» и потому быстро и жестко отшиваю желающих примкнуть к компании.

По лестнице бежит какой-то лохматый-бородатый, до бровей заросший хиппи в годах, тормозит, заговаривает с Марчелло по-английски, густо пересыпая речь итальянскими словечками. Я сразу перестаю понимать, о чем разговор, потому что они, во-первых, тарахтят быстро-быстро, а, во-вторых, я по-итальянски не знаю. Я начинаю злиться, ну и, как уже говорилось, слегка на кочерге. Поэтому потерпев это безобразие минуты три, делаю морду утюгом, и спрашиваю хиппаря: «Парень, ты куда-то шёл? Ну и иди дальше, а то опоздаешь!».

«Парень» про себя решил что-то не то, подмигнул Марчелло, и поскакал по лестнице дальше.

Марчелло говорит:

— А что, ты итальянскую еду не любишь?

— ???

— Ну, Роберт говорил, что в «России» открылся итальянский ресторанчик, где неплохо готовят, предлагал нам пойти с ним.

— Ой, я не поняла. Извини. А Роберт — это кто?

— Как кто? А еще критик! Это председатель вашего жюри, Роберт де Ниро.

Я в шоке. Марчелло хохочет.

…А потом, уже вечером, пока Паша и вся компания хлопотали вокруг ухи, Марчелло сидел на траве, на берегу, босиком, подвернув брюки, смотрел на воду, курил и жевал травинку. Ему в этот момент не надо было «давать артиста», никого не надо было «развлекать», на него не смотрели особо, и он был грустный и задумчивый.

Пока не позвали за стол, к ухе и запотевшей водке…

Премьера фильма "Кококо". На сцене Большого зала Дома кино, слева направо: Михаил Калинин, Ирина Павлова, Никита Михалков, Авдотья Смирнова. Москва, 29.06.2012.

Вот что было 2 года назад в Дунин день в Доме кино на показе «Кококо».
На сцене Большого зала, слева направо: Михаил Калинин, Ирина Павлова, Никита Михалков, Авдотья Смирнова. Москва, 29.06.2012.

Я всегда стараюсь самое на мой взгляд «забойное» кино ставить в расписании Роспрограмм поближе к концу.

Ну, чтоб, значит, народ «раскочегаривался», и чтоб интерес к программе не иссякал, а нарастал. Своего рода драматургия — куда без нее.

Ясное дело, бывает по-разному, обстоятельств много привходящих, но принцип, примерно, такой.

И вот из года в год как-то получалось, что в последний или предпоследний день Программ я ставила новый фильм Авдотьи Смирновой, потому что к её картинам всегда есть зрительский интерес, она снимает «человеческое кино».

В первый раз так вышло с самой ее первой работой — фильмом «Связь».

Дуня пришла очень нарядная, с громадной охапкой цветов, я сдуру решила, что это в честь моего показа. Слава Богу, кто-то из помощников шепнул, что у нее сегодня день рождения.

Я тогда еще на фейсбуке не сидела, вообще ничего на свете во время подготовки и проведения программ не помнила, включая собственный день рождения, и потому справедливо решила, что это просто такое прекрасное совпадение.

Мы, всем залом, дружно поздравили Дуню с днем рождения, и она с друзьями и цветами отправилась отмечать в ресторан Дома кино — не лучшее место для празднования, прямо скажем, но куда ей было деться?

Прошло сколько-то времени.

Я поставила на финиш ленту «Два дня», и, зная, как трепетно она относится к экранной судьбе своих фильмов, радостно сообщила об этом Дуне.

Была несколько озадачена ее прохладной реакцией, а, главное, тем, что она сказала: «Не, Ир, я прийти представить картину не смогу». Я, естественно, насела, но она упиралась и не сдалась. Я не то, чтобы обиделась, но просто не поняла.

Взглянуть на календарь у меня опять ума не хватило: я вся была в своих заботах.

Прошёл еще год.

Я поставила на закрытие программы «Кококо».

Позвонила Дуне — звать на показ.

И тут Смирнова, наконец, взвыла «нечеловеческим голосом»:

— Павлова, садистка, у тебя совесть есть, а? Ты что, нарочно это делаешь? Не приду, и не зови даже!

И только тут я сообразила, что три раза подряд — совершенно ненамеренно — выставляла Дунькино кино точняком на ее день рождения. Как по заказу.

И зазубрила, наконец, эту дату — 29 июня, Дунин день — наизусть, как Отче Наш.

Сегодня у неё день рождения.

Не буду преувеличивать свою роль в мировой революции, и объявлять, что она сбежала из страны в свой день рождения, чтоб я не смогла её «достать» по какому-либо поводу.

Но, не скрою, на пару минут мысль такая меня посещала.

Дунюшка, с днем рождения, дорогая!!!

Что-то невыносимое, какая-то невозможная влюбленность, и тоска по несбыточному посещает меня в этот день каждый раз.

Я скучаю по нему — как по живому, как по кому-то, кого давно знаю и люблю.

Я люблю в нем всё — и его горячность, и его снобизм, и его грамматические ошибки: «плотют» (это даже Гоголь вышутил в «Ревизоре»)…

Меня совершенно не волнует его растасканность на цитаты. В конце концов, «первый человек, сравнивший женщину с розой, был поэт; второй — пошляк!». Он был первый.

Он умирал в мучениях от пустяковой по нынешним временам раны, молча, без стонов, блюдя свое невероятное достоинство до последней минуты.

Он был невероятным во всём.

И от того, что кто-то этого не в силах понять, хуже не ему, а «кому-то».

А, впрочем, всё это пустое.

Ему сегодня исполнилось 215 лет, и еще полно на свете тех, кто любят его на грани сердечной боли.

Это главное.

P. S. Прочла у кого-то в ленте, что сегодня «от его портретов и стихов будет просто тошнить…»

Прошу прощения, уважаемые, но «тошнит» — это от ваших портретов и ваших стихов.

А от того, что его вспоминают всего раз в год — плакать хочется.

Вспоминали бы чаще — жизнь могла бы быть и получше.

Хотя бы потому, что вместе с ним вспоминали бы и подзабытое слово «честь».

 

Exegi monumentum

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему не зарастет народная тропа,
Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит —
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгус, и друг степей калмык.

И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокой век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал.

Веленью божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно,
И не оспоривай глупца.

 

21 августа 1836

Канн, 20 лет назад.

Встать не было никаких сил…

Накануне была грандиозная гулянка, с участием всех звезд фестиваля, мы снимали как сумасшедшие, а потом наклюкались в компании министра кино Польши Вальдемара Домбровского, Саши Кайдановского и непонятно как очутившегося рядом Андре Дюссолье…

Утром съемок не было, и я решила кровь из носу успеть на пресс-показ. Встать надо было в 6.30.

И, спрашивается, ради чего?

Ну, Тарантино, ну, «Бешеные псы», ну, новый фильм… Подумаешь, делов-то!

Завтра уже закрытие. Всё уже ясно, «Утомленные солнцем» идут на «Ветку» — сто процентов, Никита, Рустам и Меньшиков уже два дня принимают поздравления, все главные интервью уже сняты. И вот чего ради мне надо переться ни свет ни заря на последний фильм конкурса, который можно будет посмотреть когда угодно через месяц, а спать так хочется и голова после вчерашнего чугунная?

Лучший утренний макияж девушки — тёмные очки.

Цок-цок каблуками по Рю Д`Антиб, свернуть на Круазетт, где уже ползут толпы сонных коллег: вчера гуляли все!.

Трофименков тоже в тёмных очках, Николаевич и Лаврентьев — без. Сразу ясно, кто вчера не пил.

Тарантино похож на невыспавшегося идиота и всё время хихикает.

Свет погас, можно спать.

Какое — спать!!!

Ой, мама, что это?

Ой! Ой!

Конец.

Овация, дружный рев журналистского братства.

Вечером иду с Домбровским смотреть по второму разу.

Всё повторяется: зал просто воет.

Одним из последних из зала выходит Михалков — на нем лица нет. Он всё понял. «Ветка» снова мимо…

Первый показ Pulp Fiction.

Ровно 20 лет тому назад.

С Колей мы дружили много лет, со времен «Юности Петра», где он сыграл Меньшикова…

Это ему принадлежала знаменитая двусмысленная шутка, над которой среди наших приятелей кто только ни ржал (включая моего собственного мужа): «Павлова, я без твоего языка — как без рук!».

И эта — тоже была ничего: «Еременко красное пьет по-черному!».

А еще он любил представляться: «Народный артист Едрененко!».

Обожала я и его рассказ про то, как он оказался в конногвардейском полку («мосфильмовском») в одной роте с Сашей Кайдановским, и как дневальный у того под подушкой обнаружил томик Пушкина, за что и решено было сделать «артисту» тёмную. И как вдвоем отбились — спина к спине…

До сих пор не могу себе представить Колюню мёртвым…

Здесь — его последнее большое интервью, которое я брала, вовсе не думая, что оно окажется последним…

Кстати, он мне тогда сказал: «Павлова, ну, нахера ты меня пытаешь? Ты и сама всё знаешь! Пиши давай, что хошь, а я подмахну!» — «Колюнь, а если навру?!« — «Да лан, всё равно подпишу. Ты и наврёшь хорошо!».

А потом — и некролог, который я тоже написала…

Эх, Колюня-Колюня

 

НИКОЛАЙ ЕРЕМЕНКО: «Ни от чего не отрекаюсь — всё мое!»

В 70-80-е годы по нему «сохла» как минимум половина женской части населения страны. Он был просто легендарно популярен. Бешеные страсти, которые бушевали в «юноше с лицом ангела» (как сказала о нем героиня фильма «У озера») равнодушными не оставляли никого, особенно барышень: «Ах, Жюльен Сорель!».

Кумиром подрастающего поколения мужской части населения страны он стал позже. После фильма «Пираты ХХ века». Картину эта категория зрителей смотрела по многу раз, реплики заучивались наизусть, жестам и походке подражали, пытались скопировать тяжеловатый взгляд исподлобья. Во время просмотров по залу шелестели завистливые подростковые вздохи: «Во дает!».

А поступил во ВГИК Николай Еременко-младший, как он сам заявляет, «по блату». Родители — театральные актеры в Минске. Очень известные в театральной среде. Сколько себя он помнит — рос за кулисами. Навидался всякого, в том числе и того, как дорого платят актеры за неудачливость в профессии… Отец, Николай Еременко-старший, сразу после фильма Сергея Герасимова «Люди и звери» стал популярным киногероем (самые-самые положительные роли). И когда Еременко-младшему пришло время выбирать профессию — выбирать, собственно, было не из чего: только одну профессию он и знал. А во ВГИК, на курс Бориса Бабочкина не поступил: опоздал. Так что на следующий год отец сам его повез в Москву, «показывать Герасимову». («Если бы при этом я обязательно должен был что-то говорить, то шансов у меня не было бы никаких, — не то что стихи или отрывки читать, слова из себя не мог выдавить, язык к гортани присох! Мне Сергей Апполинариевич так и сказал: «Понахальнее надо быть, молодой человек. Понаглее!») Так что, выходит, Герасимов и впрямь принял парня к себе на курс «по блату»: то ли за отцовы, то ли за его собственные красивые глаза. Принял, и слава Богу.

Он, еще будучи студентом, снялся в фильмах учителя: небольшие роли в картинах «У озера» и «Любить человека» сразу были замечены и Еременко тут же получил роль лейтенанта в «Горячем снеге». Это уже был первый заметный успех, следом за которым пришла… повестка в военкомат. Он попал в подмосковный конногвардейский полк вместе с Александром Кайдановским.

— Я был парнем крепким, за себя постоять умел. И, в общем, «постоял» и за Сашу. У рядового Кайдановского под подушкой обнаружили томик Пушкина, а этого ребятки перенести не могли, решили «воспитать артиста в духе коммунизма». Ну, вдвоем отбились. Так вот служба и текла. Зато потом оба в седле держались, скажу без похвальбы, вполне прилично. В кино пригодилось…

Жюльен Сорель в «Красном и Черном» принес первую большую популярность. Поклонницы, автографы, косяком посыпавшиеся предложения ролей, похожих на Жюльена как близнецы. При отсутствии московской прописки «звезде» жить приходилось, где удастся: у ребят во вгиковской общаге, а то и на Белорусском вокзале («Зато к родине ближе!»). Впрочем, в молодости всё легко и весело, даже вокзальные ночевки…

На тему «провинциал в Москве» можно писать романы. Будут в этих романах вещи абсолютно похожие, будут и совершенно индивидуальные. Уже популярный, всюду узнаваемый, снимающийся, модный, Еременко чувствовал себя не то, чтобы совсем чужаком здесь, но и не вполне чтобы «своим». О нем поговаривали, что он, мол, слишком самоуверен. Да он, в общем, и выглядел таким, с этим своим тяжеловатым взглядом исподлобья. Ему с успехом удавалось скрывать собственную закомплексованность, неуверенность в себе, которая постоянно подогревалась расхожим мнением, будто он — «удачливый красавчик, актерский сынок». И, как водится в таких случаях, он каждую минуту стремился доказать всем, а прежде самому себе, что нет, неправда, что он не просто «везунок»… И потому в «Пиратах» все делал сам, работал вровень с каскадерами, с бойцами-профессионалами. Так что пацаны в кинозале не зря ахали «во дает!». «Давал» и в самом деле он, а не дублер.

Переход в другую возрастную категорию актеры переживают по-разному. Одни его даже не замечают: просто их герои постепенно взрослеют вместе с ними. Для других это болезненно: вчера еще был «молодой красавец», а сегодня вдруг предлагают роли «пап молодых красавцев». Тяжело…

Николай Еременко как будто ждал этого перехода. Как будто специально к нему готовился. Кудрявый изящный юноша с мрачноватым взором внезапно исчез, а на его месте возник умный, сильный, жесткий, решительный мужчина. Такой, каким мы увидели его в лентах «Я объявляю вам войну» и «Снайпер», «Белые ночи» и «Крестоносец».

А вслед за этим он всех удивил, внезапно «подавшись в режиссуру» и сделав на «Беларусьфильме» картину «Сын за отца», где сам и сыграл главную роль, впервые снявшись в паре с собственным отцом, Николаем Николевичем-старшим. И, надо заметить, что сановитый, вальяжный Еременко-отец, переигравший, кажется, всех на свете секретарей обкомов, директоров заводов и генералов, именно в этой ленте получил роль, ни на что прежде игранное не похожую. А нервный, сентиментальный и непрактичный (по жизни) Еременко-сын, как всегда оказался достоверен и убедителен в роли циничного и крутого «нового русского».

С Николаем Еременко мы встретились на фестивале «Виват кино России» (он любит сниматься и просто бывать в Питере) и сразу же возник «хитрый» вопрос:

И.П.: Николай Николаевич, удовлетворите наше любопытство и любопытство наших читателей: весь кинематографический бомонд уже давно старается выглядеть по-европейски, а Вас никогда не увидишь в смокинге. Это принципиально?

Еременко: И вы сейчас радостно ждете, что я стану жаловаться на актерскую нищету, чтобы дядя-спонсор подарил мне смокинг? Да нет, не стану. У нас еще жизнь не для смокингов, а для телогреек. Иногда вот думаешь: может ли вообще актер быть звездой в той стране, какова сейчас Россия, и светить с каких-то там небес? Вряд ли. Популярность, конечно, штука нужная. Для актера это тот «бензин», без которого «двигатель» не работает. Это одно из важнейших условий профессии. Но она не должна обманывать прежде всего самого актера. Его зритель (и, в общем, реальный создатель его славы) — население той страны, где актер живет и работает. И если ты оказываешься «недосягаемой звездой», то, скорее всего, постепенно утрачиваешь понимание тех, для кого ты, собственно, и работаешь…

И.П.: Вы часто играете «отрицательные» роли (как, например, в фильме «Крестоносец»). Не боитесь Вы подобными ролями повредить своему имиджу и, в конечном счете, своей популярности?

Е: Я думаю, что популярности можно повредить только тем, что играешь плохо, а не тем, что играешь плохого. И, кроме того, мой каскадер Ерема вовсе не однозначно плохой человек. Жизнь стала жестока. Не всякая степень личной порядочности способна выдержать этот прессинг. Та, что послабее — ломается. Но когда приходит время расчета, у этого человека, однако, хватает мужества, чтобы не только взглянуть правде в глаза, но и привести в исполнение вынесенный себе приговор. Во всяком случае, мне этот характер был безусловно интересен.

И.П.: На съемках фильма «Пираты ХХ века», «Я объявляю вам войну», «Снайпер» и других, все трюки, как известно, Вы выполняли сами, без дублера. Может быть поэтому роль каскадера пришлась Вам так «по плечу»?

Е: Ну, об этом не мне судить. Кстати, на «Крестоносце» иные трюки, которые хотелось сделать самостоятельно, режиссер мне выполнять не давал. Считал, что каждый должен делать свою работу: актер играет, каскадер работает трюки. В «Пиратах» я в каком-то смысле испытывал себя «на прочность»: что могу и чего нет. Поставил перед собой такую задачу. Сам. Для самого себя и больше ни для кого. Справлюсь — хорошо, не справлюсь — буду наперед знать себе цену. Вообще, настоящий мужик познает себя только в своем деле и ни в чем ином. Дело — оно всегда с тобой, оно и после тебя останется. Поэтому надо делать его изо всех сил, сколько их есть.

И.П.: А в Вашей профессиональной жизни есть что-то, чем Вы гордитесь, и чего Вы стыдитесь?

Е: Ну, а как же, есть, конечно. Хорошей работой (по собственному счету!) могу гордиться. Например, ролью Алексея Орлова в «Царской охоте» Виталия Мельникова. Или, например, тем, что в пяти картинах меня снимал мой учитель, Сергей Апполинариевич Герасимов. Больше чем я, у него снималась только Тамара Федоровна Макарова. И когда он дал мне первую характерную роль (Меньшиков в «Юности Петра»), тоже был рад, что именно он во мне эту характерность заметил. Другие почему-то не замечают. А стыдиться приходилось… нет, не за свою работу — я старался никогда не халтурить — а за те фильмы, в которых подчас соглашался работать. Ну уж тут «не до жиру»: если роль интересна, берешься за нее, несмотря на прочие минусы… А в общем — я ни от чего сделанного в жизни не отрекаюсь: все мое!

И.П.: Вы впервые сняли фильм как режиссер. Что Вас к этому побудило?

Е: Несколько мотивов было. С годами становишься более сентиментальным, что ли… Размывается ирония по отношению к родителям. Я для себя в последние годы заново открыл собственного отца. Какой он классный актер. Вспомните его работы в «Отступнике» у Рубинчика, в «Невозвращенце» у Снежкина. Актер ведь человек зависимый: играет то, что предлагают. Дали Еременко-старшему возможность проявить себя в новом необычном качестве — и вот результат. Он в отличной профессиональной форме, и мне захотелось к его 70-летию сделать ему подарок — большую роль в кино. К тому же мы вместе никогда не работали, и это хотелось попробовать. Сценарий был подходящий, а ставить некому. Вот я и решил рискнуть. Режиссерских амбиций у меня нет, меня вполне устраивает моя собственная профессия и за всю жизнь после института у меня была только одна пауза длиною в год — после фильма «Красное и черное». Но вот «завелся» на эту идею, и не успокоился, пока не реализовал её.

И.П.: А если бы не желание сделать фильм для отца, могла бы Вас заинтересовать идея взаимоотношений старшего поколения с сегодняшней реальностью?

Е: То, что я с годами острее ощутил в себе сыновние чувства, заставило меня по-новому понять и все поколение моих родителей. Эти люди ведь как-то строили свою жизнь, имели какие-то принципы, во что-то верили, старались жить достойно. А потом всю их предыдущую жизнь взяли и зачеркнули: начинайте, мол, на старости лет жизнь сначала. А они в этой новой жизни ни черта понять не могут… Да что про старшее поколение говорить — наше-то поколение тоже с трудом приспосабливается. Мало приятного чувствовать себя товаром, и вряд ли я когда-нибудь научусь этот «товар» кому-то предлагать. Честно говоря, о будущем думать просто не хочется, хотя сегодня я, в общем, в порядке. И потому я уверен, что фильм «Сын за отца» совпал с умонастроениями многих людей в нашей стране.

И.П.: Как Вы себя чувствовали в новой «роли» — режиссера?

Е: О-о… Я ведь играл нечто похожее в кино. Писателя. А в жизни все оказалось иначе. В общем, я, конечно, понимал, что «подставляюсь». Ну, мой риск — мой и ответ. Смешно было другое. Когда закончилось озвучание, я, по многолетней актерской привычке, домой засобирался. Словно шлагбаум опустился: работа, мол, окончена. А вот когда я сообразил, что я — режиссер, и работы у меня еще невпроворот, тут-то мне стало нехорошо… Тут-то я актерам позавидовал!

И.П.: А как с актерами работалось?

Е: Это разговор особый. И, прежде всего, о работе с отцом. Он ведь был довольно жесткий и властный родитель. Ну, за эту картину я им накомандовался вдоволь, за все мое подчиненное детство! Это я вам доложу… Николай Николаевич-старший, народный-перенародный, у меня как зайчик слушался! Вот тоже к вопросу о старшем поколении: дисциплина у них в крови! Батюшка работал как часы. Ну, а с Верой Алентовой, Владимиром Гостюхиным, Алексеем Булдаковым работать вообще кайф! С мастерами, с профессионалами своего дела — чего ж не работать? Все с полуслова понимают, все умеют…

И.П.: Известно, что во время съемок в Минске Вы получили предложение стать министром культуры Белоруссии и отказались после серьезных и длительных раздумий. Что Вас привлекало в этом предложении, и что все-таки побудило отказаться?

Е: Ну, это, конечно, было лестное для меня предложение. И по Минску, как оказалось, я здорово соскучился. Да ведь и не кресло предлагали, а Дело. Серьезное. Но подумал я подумал, и понял, что творческую ауру, которую создаешь всю жизнь, копишь, как скряга, эта работа и эта должность сожрет в неделю. Что соглашаясь, надо всерьез и практически навсегда прощаться с профессией. Это решило все. Я — актер. Я это дело люблю. Оно мое, и нечего от добра искать. Так что о решении своем я не жалею.

И.П.: Вы нередко бываете на кинофестивалях. От самих кинематографистов постоянно можно слышать «кому они нужны?». Вот и сейчас во время фестиваля «Виват кино России!» такие реплики тоже звучали. У Вас есть точка зрения на этот счет?

Е: Точка зрения одна: художник хочет, чтоб его фильм смотрели люди. И ему нужна возможность взглянуть в глаза своей аудитории. Если кроме как на фестивале такой возможности нет, значит пусть будет фестиваль. Тем более такой — как этот. Где показывают наше кино, где полные залы публики. Кстати, на фестивалях ведь и сами кинематографисты получают возможность посмотреть работы друг друга. Хотя бы для того, чтоб понять: российское кино живо и хоронить его — занятие по меньшей мере преждевременное, а по большей — бессмысленное. Выживет.

…В дни фестиваля у Еременко-младшего по-прежнему отбоя не было от поклонников обоего пола. Бывший «романтический юноша-красавец», ныне «шикарный крутой мужик», Николай Еременко своим амплуа вовсе не тяготится. Работать любит. «Форму держит». Популярность свою воспринимает как должное: привык. И с чувством юмора, с самоиронией у него все в порядке. Этого добра у него — ого-го! А вот советом Мастера, Учителя, он так и не воспользовался. «Понаглее надо быть, молодой человек!».

Не научился. Видно, теперь уж и не научится…

Еременко Николай Николаевич, народный артист России (1994), род. 14 февраля 1949 г. в Витебске, в 1971 закончил ВГИК (мастерская С.Герасимова и Т.Макаровой) Лауреат премии Ленинского комсомола (1980). По итогам ежегодного опроса журнала «Советский экран» признан лучшим актером 1981 года («Пираты ХХ века»).

Основные работы в кино:

1969 — «У озера». 1972 — «Любить человека»,«Горячий снег». 1973 — «Исполнение желаний». 1976 — «Красное и черное». 1977 — «Хождение по мукам»,«Трактир на Пятницкой». 1978 — «Тридцать первое июня». 1979 — «Пираты ХХ века». 1980 — «Юность Петра»,«В начале славных дел». 1982 -«Эскадрон гусар летучих». 1983 — «Шел четвертый год войны…» 1984 — «Лев Толстой». 1985 — «В поисках капитана Гранта». 1986 — «Личный интерес». 1988 — «Жизнь одна». 1989 — «Царская охота». 1990 — «Я объявляю вам войну». 1991- «Белые ночи». 1992 — «Восточный роман», «Снайпер». 1993 — «Троцкий», «Гладиатор по найму». 1995 — «Крестоносец». 1996 — «Сын за отца».

 

 

НАСТОЯЩИЙ МУЖЧИНА

В известие о смерти Николая Еременко поверить совершенно невозможно.

Просто потому, что Еременко и смерть — понятия несовместимые.

Он был Николаем Николаевичем Еременко, народным артистом России, только для совсем малознакомых людей. Для всех, кто знал его ближе, он был Колей, Колюней. Знаменитый артист, завоевавший немыслимую популярность буквально с первых шагов в кинокарьере, и никогда этой популярности не утрачивавший — на протяжении всех 30 лет работы в кино, — Еременко по жизни представлял собою довольно необычное переплетение закрытости и доверчивости, самоуверенности и незащищенности, солидной вальяжности и совершенного мальчишества.

В 70-80-е годы по нему «сохла» как минимум половина женской части населения страны. Он был просто легендарно популярен. Бешеные страсти, которые бушевали в «юноше с лицом ангела» (как сказала о нем героиня фильма «У озера») равнодушными не оставляли никого, особенно барышень: «Ах, Жюльен Сорель!».

Кумиром подрастающего поколения мужской части населения страны он стал позже. После фильма «Пираты ХХ века». Картину эта категория зрителей смотрела по многу раз, реплики заучивались наизусть, жестам и походке подражали, пытались скопировать тяжеловатый взгляд исподлобья. Во время просмотров по залу шелестели завистливые подростковые вздохи: «Во дает!».

Он был из актерской семьи. Родители — очень известные театральные актеры в Минске. Парень рос за кулисами. Навидался всякого, в том числе и того, как дорого платят актеры за неудачливость в профессии… Отец, Николай Еременко-старший, был популярным киногероем (самые-самые положительные роли). И когда Еременко-младшему пришло время выбирать профессию — выбирать, собственно, было не из чего: только одну профессию он и знал. Отец сам его повез в Москву, «показывать Герасимову». («Слова из себя не мог выдавить, язык к гортани присох! Мне Сергей Апполинариевич так и сказал: «Понахальнее надо быть, молодой человек. Понаглее!»).

— Он, еще будучи студентом, снялся в фильмах учителя: небольшие роли в картинах «У озера» и «Любить человека» сразу были замечены. Это уже был первый заметный успех, следом за которым пришла… повестка в военкомат. Он попал в подмосковный конногвардейский полк, и через два года воротился в кино «лихим кавалеристом».

Жюльен Сорель в «Красном и Черном» принес первую большую популярность. Поклонницы, автографы, косяком посыпавшиеся предложения ролей. При отсутствии московской прописки «звезде» жить приходилось, где удастся: у ребят во вгиковской общаге, а то и на Белорусском вокзале («Зато к родине ближе!»). Впрочем, в молодости всё легко и весело, даже вокзальные ночевки…

На тему «провинциал в Москве» можно писать романы. Уже популярный, всюду узнаваемый, снимающийся, модный, Еременко чувствовал себя не то, чтобы совсем чужаком здесь, но и не вполне чтобы «своим». О нем поговаривали, что он, мол, слишком самоуверен. Да он, в общем, и выглядел таким, с этим своим тяжеловатым взглядом исподлобья. Ему с успехом удавалось скрывать собственную закомплексованность, неуверенность в себе, которая постоянно подогревалась расхожим мнением, будто он — «удачливый красавчик, актерский сынок». И, как водится в таких случаях, он каждую минуту стремился доказать всем, а прежде самому себе, что нет, неправда, что он не просто «везунчик»…

Переход в другую возрастную категорию актеры переживают по-разному. Николай Еременко как будто ждал этого перехода. Как будто специально к нему готовился. Кудрявый изящный юноша с мрачноватым взором внезапно исчез, а на его месте возник умный, сильный, жесткий, решительный мужчина. Такой, каким мы увидели его в лентах «Я объявляю вам войну» и «Снайпер», «Белые ночи» и «Крестоносец».

А вслед за этим он всех удивил, сделав на «Беларусьфильме» картину «Сын за отца», где сам и сыграл главную роль, впервые снявшись в паре с собственным отцом, Николаем Николевичем-старшим. Фильм взялся ставить специально для отца, чтоб к его 70-летию подарить ему большую интересную работу. А нервный, сентиментальный и непрактичный Еременко-сын, оказался достоверен и убедителен в роли циничного и крутого «нового русского».

Коля отца побаивался и любил. Смерть Николая Николаевича-старшего в минувшем году была для Еременко-младшего тяжелым ударом. Впрочем, он своими бедами особо делиться не любил. Производил на всех впечатление человека, у которого всегда все «тип-топ».

Он был полон жизни. Спортивен. Совершал опрометчивые поступки, рассудительностью не отличался. Свою знаменитую красоту называл пренебрежительно: «смазливая мордашка»… Успехами не гордился. Все время хотел большего. Любил и умел работать. Был ироничен, и, прежде всего, по отношению к себе. Представить его мертвым невозможно; смерть его воспринимается как очередной Колюнин розыгрыш…

Умер, как умирают настоящие мужики. Не болел, не скрипел, не жаловался. Упал и все. Сразу разорвались и мозг и сердце. И в кино, и в жизни одним настоящим мужчиной стало меньше.

Всегда любила ее, всегда горевала по ней, оклеветанной.

Причем, клеветники и клеветницы (среди них — лучшие имена литературной России!) в самом деле не верили — ни его стихам «Моя Мадонна», ни его словам, ни его чувствам — она была первой и единственной, на которой он захотел жениться; да так, что стерпел даже первый отказ.

Они верили только наветам, и хотели верить только им.

Правда, как это всё похоже на день сегодняшний. Нравы не поменялись.

Я много о ней думала.

О деревенской девочке, застенчивой, любившей читать сентиментальные романы, а получившей в мужья — поневоле — столичного язвительного насмешника, знаменитого, маленького, некрасивого, с тяжелым характером.

Я читала их переписку.

Он, правда, любил её.

Вне всякого сомнения.

И она — судя по всему — была глубоко к нему привязана. Любила ли в «романтическом» смысле слова — не знаю; но была с ним по-супружески дружна, научилась понимать его, беспокоилась о нем, скучала без него.

За 6 лет брака, между прочим, родила ему четверых детей. Всякий раз с тяжело протекавшей беременностью. К вопросу о том, насколько она любила развлекаться и насколько была «легкомысленна».

Почитайте о нем, об Александре Сергеиче — в возрасте от 16 до 24 лет. Мало не покажется.

После его смерти (да и после ее смерти) — всегда — о ней судачили, обидно, нечестно.

Великие женщины, такие, как А. А. Ахматова или М. И. Цветаева, элементарно на нее злились, ревновали ее, завидовали ей — это через почти сто лет, — и облекали свою ревность в умные слова, которые, по сути, были просто пасквилями. Увы, это так, и женщины всегда остаются женщинами, даже если они гениальны.

А ей и было-то 16, когда познакомились, 18 — когда поженились, 24 — когда овдовела.

«Школьница» — невеста. «Студентка» — вдова.

А с нее вот уже более 200 лет спрашивают, как с Матери Терезы.

7 лет она вдовела.

Почти два года из них жила в деревне — в родном Полотняном Заводе. Растила детей. Поехала в Михайловское, поставила памятник на могиле Пушкина. Долго не выходила замуж. Добровольно отказалась от великосветской жизни, предпочла одиночество в окружении многочисленной родни и друзей.

Дети ее совсем не раздражали, она любила возиться с ними, терпела их шалости и сама с ними шалила… Удивлялась тем, кто раздражается.

Вдова в 24 года, всякий раз с началом января — месяца гибели Пушкина — она уединялась, соблюдая строгий пост и предаваясь печальным воспоминаниям. Уже будучи женой Ланского, на протяжении всей своей жизни оставила за собой право по пятницам, в день кончины Пушкина, облачаться в траур и соблюдать строгий пост.

Уже во втором браке она много болела. Были проблемы с сердцем.

И умерла от тяжелой пневмонии, в бреду и беспамятстве зовя не доброго генерала Ланского, а давно умершего Пушкина.

Наталья Николаевна скончалась 26 ноября (8 декабря) 1863 года. Ей был 51 год. Прах её был погребен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры.

На памятнике выбита только одна фамилия: «Ланская».

Не думаю, что такова была ее воля….

 

P. S. В связи с комментами.

Пушкин (несмотря на всю свою гениальность поэта и поразительный ум настоящего большого ученого) был «маленький», «некрасивый». Если вы меня станете убеждать, что он был не 160 см росту, а 2 метра, и что был красив, как греческий бог, я сочту, что вы перепутали его с Дантесом. Если вам слово «язвительный» кажется обидным, то мне оно кажется комплиментарным: я и сама порядком язвительна, но до АС мне далеко.

Чтобы в этом убедиться, надо читать АС, его письма, воспоминания о нем друзей. Достаточно трех его строк, чтобы уровень его язвительности стал ясен: «правитель слабый и лукавый, плешивый щёголь, враг труда, нечаянно пригретый славой…».

Можете также прочесть «Вот, перешед чрез мост Кокушкин». Тоже нехило. Что вы еще хотите?

Дальше. Два замечательных поэта — ААА и МИЦ — многажды писали, что с юности были со всей романтической силой влюблены в давно покойного поэта, как в мужчину. И ревновали его к его же (тоже давно покойной) жене. И обе написали про него и про нее. Где он был, разумеется, средоточием всех добродетелей, а она — исчадием ада и дурой. Если это называется как-то иначе, чем злая бабья ревность (и зависть!) — то уж и не знаю. Что касается НН, то она прошла длинный путь (кстати, как и ее оппонентки). Сначала была просто тихая деревенская дурочка с красивой внешностью; потом — хорошая, добрая жена и друг; потом трагическая жертва, почти такая же трагическая, как и ее великий муж. Потом были семь лет одинокого вдовства и новый брак, про который тут достаточно написано. И вообще, надоело. Хватит уже мне тут самой оправдываться и ее оправдывать. Быстро выходят вперед все, кто закрыл Пушкина своей грудью на дуэли и позволил ему жить 100 лет. Так же делают шаг вперед мамаши, вырастившие семерых своих детей и четырех приемных. Как только выйдут — с ними и буду обсуждать.

Остальные свободны.

 

P. P. S.

А простая мысль о том, что первая красавица России, это, в общем, тоже не баран чихнул — никому в голову не приходит?

Мы этот вопрос как-то не затрагивали, но это же не значит, что его не было вообще?

И о том мы не говорим, что знаменитый холостяк за 30 с какого-то перепугу твердо вдруг решает жениться (на бесприданнице), хотя до этого бежал брака как черт ладана, и при этом заявляет, что если не женится вот на этой деревенской барышне, то не женится уже и вообще.

Что известный своей гордостью поэт дважды (!) сватается (сначала получив отказ от матери).

То есть, дело не в том, что он остепениться хотел. Он хотел именно эту женщину и никак иначе (а ведь какие умницы-разумницы столичные за него радехоньки были, с дорогой душой)? Но будущая тёща ни в какую — он ей не нравится и маменькой звать не хочет.

Кто уламывает «маменьку»? Да сама невеста! Которой за Пушкина замуж хочется. Которая увлечена Пушкиным меньше, конечно, чем он ею, но увлечена, про то все знакомые пишут, и именно она сламывает сопротивление матери. И он, нынешним языком говоря, звезда всех салонов, трепещет от волнения, дожидаясь оценок ее первых выходов в свет. Не она, заметьте, волнуется, а он! Она-то свое уже получила, у нее кольцо на пальце, а ему нужно, чтоб она имела светский успех! Ему хочется гордиться ею.

Советские пушкинисты пошли вослед за кумушками судачащими, и им все поверили, а на деле-то всё не совсем так было. И дом вела — именно она — пока в родах не лежала, это она практичная и толковая была, а вовсе не Александрина, как принято считать. Эх, народ, читайте, и будет вам счастье.

Светлана Крючкова всегда казалась взрослой и мудрой. Ощущение такое, что и в 17 лет она не была девчонкой-дурочкой, веселушкой-хохотушкой. Она была взрослой от рождения. Впрочем, и жизнь ей ничего не преподносила на тарелочке с голубой каемочкой. Всего и всегда она добивалась в этой жизни сама.

Впервые появившись на экране в фильме «Большая перемена», она, совсем еще юная, уже играла героиню, чья влюбленность в учителя истории была сродни материнской, и уж никак не походила на первую девичью влюбленность. Она пела: «Мы выбираем, нас выбирают — как это часто не совпадает!», и была в этих словах такая зрелая женская боль, какой не бывает у девчонок. Только-только появившись в БДТ, она сыграла в знаменитом спектакле Сергея Юрского «Фантазии Фарятьева» именно ту из сестер, которая оказалась способна понять и оценить красоту чужой души, чужого чувства, и «полюбить за муки», как искони водилось на Руси.

Вообще, Светлана Крючкова всегда и на всех производит впечатление незаурядной крупной личности. Сильной, умной, независимой. Не приемлющей поражения. Это не всем нравилось. И в жизни, и на сцене, и на экране. Ей, кажется, ни разу не приходилось играть женщину легкую, беконфликтную, простую. Простую не в социальном смысле, а в смысле внутренней организации. Даже когда она играет полу-идиоток, в них все равно читается личностная мощь. Как, скажем, в деревенской новобрачной из фильма Ильи Авербаха «Объяснение в любви», или в жене управляющего Баскервиль-холла из «Собаки Баскервилей» Игоря Масленникова, или в перезрелой деве из «Утомленных солнцем» Никиты Михалкова. Все ее героини всегда были способны на Поступок (как и она сама, настоящая). Ее Аксинья из «Тихого Дона», молодая хозяйка Нискавуори, горьковская Василиса, сыгранные на сцене АБДТ в спектаклях Товстоногова, обладали гигантской внутренней силой, которая всегда оборачивается трагедией в мире, где женщине не положено быть сильной. И кем бы ни были женщины, которых она играла, они всегда были царственны — и судебный секретарь («Старший сын» В. Мельникова), и крановщица со стройки («Премия» С. Микаэляна»), и лесковская Воительница из одноименного фильма А. Зельдовича, и, конечно же, императрица Екатерина Великая («Царская охота» В. Мельникова).

Нередко ее собственные личные качества так неожиданно и точно ложатся на персонажей, которых она играет, что возникает совершенно новая трактовка давно знакомых образов. В ней всегда было удивительное, цементирующее чувство семьи. И когда в исполнении Крючковой на сцене появляются Раневская из «Вишневого сада», брехтовская мамаша Кураж и хозяйка пансиона Милли из спектакля «Прекрасен, чуден белый свет» (по пьесе А. Фугарда «Там живут люди»), то каждая из них оказывается как раз тем «столпом», на котором только и держится непрочное хрупкое строение, которое они считают семьей. Когда ее Раневская узнавала о продаже имения, она — красивая, цветущая, крупная женщина — потрясенно замирала на авансцене, и чем дольше длилось это ее трагическое молчание, тем ярче осознавалась каждым сидящим в зале ужасная утрата. Утрата эпохи прелестных усадеб, утрата поколения людей-бабочек, утрата того волшебного аромата жизни, о котором пожалеют еще не раз.

Крючкова как никто умеет в одно мгновение из дурнушки стать прекрасной, из смешной сделаться трагической. Замороченная крикливая халда из «Родни» Н. Михалкова в мгновение ока превращается в светлое олицетворение дочерней и материнской любви; безмятежно-глупая гоголевская Агафья Тихоновна каменеет от горя и незаслуженного оскорбления как Медея; а напористая профсоюзная активистка из «Старых кляч» Эльдара Рязанова, несмотря на зрелые лета, вдруг оказывается застенчивой и нежной возлюбленной.

Своевольная, Крючкова всегда в жизни делала только то, что хотела, и не было силы, способной ее заставить делать что-то вопреки собственной воле. Творческая зрелость пришла к ней так рано, что юбилеи было впору отмечать всякий раз, как актриса подходила к любой более или менее круглой дате.

Кажется, юбилей (вещь, которую женщины, и в особенности актрисы, не сильно жалуют, а подчас и скрывают) никаких внутренних сдвигов в ней не производит. Она была взрослой и мудрой с рождения, и паспортные данные тут ни при чем. С ее жизненной силой никакие годы не справятся; профессиональный успех сопутствует ей всегда; а зрительская любовь не покидала ее ни на минуту с той самой «Большой перемены». Наверное, поэтому, поздравляя народную артистку России, профессора Светлану Николаевну Крючкову с днем рождения, ей и пожелать хочется не того, чего обычно желают актрисам. Не вечной молодости — а просто здоровья. Не творческого долголетия — а просто работы, хороших ролей. Не успехов — а Свершений. То есть, как раз того, что зависит не от нее, а от Высшей воли. Того, что зависит от нее самой, желать ей незачем: она по самой природе своей, по человеческой и творческой сути — победительница, и по-другому просто не умеет.

Текст опубликован в газете «Невское время».

Страница 7 из 7

Темы

БДТ Коронавирус Автор: Юрий Павлов Николай Еременко Павел Лебешев Авдотья Смирнова Андрей Звягинцев Юрий Павлов Елена Соловей Автор: Ирина Павлова Анатолий Эфрос Алексей Герман Ефим Копелян Видео Карен Шахназаров Иосиф Кобзон ТВ Франко Дзеффирелли Публичные встречи РосПрограммы ММКФ Крошка-енот Наталья Пушкина Вия Артмане Кира Муратова Алиса Фрейндлих Радио Олег Стриженов Кинофестивали Михаил Козаков Дом кино Мировое кино Евгений Леонов Олег Басилашвили Футбол Андрей Петров Лариса Гузеева Юрий Никулин Эва Шикульска Лекции Отар Иоселиани Людмила Гурченко Георгий Товстоногов Текст Римма Маркова Марчелло Мастроянни Круглый стол Блог День Победы Юрий Богатырев Борис Хлебников Ленфильм Фото Публикации в СМИ Федерико Феллини Никита Михалков Автор: Марианна Голева Пушкин Квентин Тарантино   Илья Авербах СМИ о нас Игорь Владимиров Мастерская Первого и Экспериментального фильма Расписание РосПрограмм Андрей Тарковский Николай Лебедев Бернардо Бертолуччи Наше кино Алексей Балабанов Светлана Крючкова

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Обо мне Павлов О проекте Видео | Лекции
Тексты | Публикации в СМИ | Блог
РосПрограммы ММКФ

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Аккаунты проекта в соцсетях: