Вчера, 12 апреля, в день космонавтики, Ефиму Захаровичу Копеляну исполнилось 108 лет.

Когда он умер, ему было всего 63 и он казался мне старым…

Вспомнила один вечер в БДТ.

Приятель, учившийся несколькими курсами старше, театровед-болгарин Орлин Стефанов, стал зав. отделом болгарского журнала «Театр» и попросил меня сделать интервью с Ефимом Захаровичем Копеляном.

Я только что перешла на третий курс, и страшно трепетала. Составила себе список вопросов. Ефим Захарович снимался на разрыв аорты, практически все время ночевал не дома, а в Красной стреле.

Сначала отнекивался: «Ну, мася, ну некогда же мне». Потом смилостивился:

— Ладно, приходи на «Луну для пасынков», сиди в гримерке, я перед спектаклем, в антракте и после тебе что-нибудь расскажу.

Перед спектаклем поговорить почти не удалось: всё время кто-то забегал. Наконец, всё устаканилось, но времени было мало, а Е.З. отвечал обстоятельно и подробно. И потому, когда раздался очередной стук в дверь, раздраженно рявкнул: «Кто там еще?».

Это была актриса Ира Лаврентьева, тогда восходящая звезда (так толком и не успевшая взойти), его партнерша по спектаклю.

Она не ожидала такой реакции и нерешительно остановилась на пороге.

Е.З. смутился: «Извини, Ириша, мы тут работаем маленько».

Ира застенчиво промямлила, что принесла долг — 10 рублей.

Тут смутился уже Копелян: отчего-то ему стало неловко, работа остановилась, он стал мне объяснять, как нелегко живется этой красивой и талантливой молодой женщине… А там уж и костюмерша привезла вешалки: одеваться.

Я сидела в гримерке и слушала по трансляции спектакль, который знала наизусть. По радио внезапно открылись новые акценты: его Джим Тайрон внезапно оказался куда менее брутален и куда более закомплексован, чем представлялось из зала, когда внушительная личная харизма Е.З. эти черты персонажа несколько подавляла… А отчаянная тоска Тайрона по «утраченному раю» была еще пронзительней.

Е.З. ни на секунду не сходил со сцены, и в гримерку в 1 акте не возвращался. Пришел только в антракте. Уже позабыв, что я там жду. Сказал: «А… Забыл. Пойди в буфет, кофейку выпей, я сейчас передохнуть должен. После спектакля договорим!». Его белая рубаха была насквозь мокрой. Он задыхался. (Это к вопросу о том, как в прежние времена «тратился» актер на сцене).

Примчалась костюмерша, привезла костюм-дубль.

Я ушла в буфет.

Вернулась, когда прозвенел 3 звонок, и Е.З., переодетый, с освеженным гримом, уходил из гримерки. Он уже повеселел, и даже подмигнул мне.

Во 2-м акте он дважды забегал: менял мокрую рубаху.

После спектакля он был выжатый как лимон, и я было сказала, что давайте отложим, но он замотал головой и честно продолжил работу со мной, задержавшись где-то минут еще на 40.

Проходивший мимо, уже одетый в цивильное, дядя Коля Трофимов заглянул — вытаращил глаза: «вы чего тут делаете?».

Мне стало совестно. Я быстро «свернула лавку».

Мы простились на выходе из театра.

Через неделю снова пришла, только уже после репетиции, и принесла готовый текст на подпись. Отсидела большой прогон потрясающих «Трех мешков сорной пшеницы» (он успел еще сыграть премьеру, а потом умер и его в спектакле заменил Лавров).

Копелян был весел, настроен был балагурить.

Он читал и приговаривал: «Скажи на милость, какой я умный, оказывается!».

Голос Копеляна за кадром.

Владислава Игнатьевича Стржельчика в БДТ (а потом уже и в городе) все называли «Стрижом»: мало кто выговаривал сложную польскую фамилию — четыре согласные буквы подряд, — чаще говорили «Стрижельчик» (он сначала еще отвечал: «Зовите меня просто — Стриженов!» — потом плюнул и перестал).

Он в БДТ смолоду считался «актером-фрачником» (было в театре и такое амплуа).

Потом как-то все быстро расчухали (еще до Гоги), что он — непревзойденный характерный актер, и он стал играть характерные роли тоже, но амплуа красавца из прежних времен от него всё равно никуда не делось.

У него были какие-то совершенно ослепительно-старорежимные манеры и потрясающая питерская речь, с такими интонациями, каких я вообще мало в жизни слышала (очень похоже говорили наши педагоги в ЛГИТМиКе, многие из которых были старорежимными петербуржцами).

Стрижа в театре любили.

Он был изысканно остроумен, доброжелателен и независтлив. Это ценилось. Кроме того, он, чуть ли не первым в старом БДТ, начал много сниматься, приобрел отдельных от театра поклонников и совсем другие деньги. Так что — кому ему было завидовать-то?

Театр этот был странным созданием — особенно после прихода Гоги. С одной стороны, профессиональных интриганов там и было-то штуки три всего, но интриги там закручивались такие, — не приведи Господь. И даже когда всё уже устаканилось, когда стало ясно, что на «Хозяина» влиять невозможно, что он выслушает всех и всем кивнет, но сделает всё равно по-своему, — интриги продолжали плестись, и каждый новый приходящий в театр актер хлебнул их на себе сполна, столовой ложкой — некоторые не выдерживали и уползали восвояси, зализывая кровавые раны.

Так вот, в интригах никогда не участвовал только Копелян. Вообще. Просто не умел.

Стриж в интригах тоже практически не участвовал. Не выстраивал их, не создавал в театре внутренних группировок — «наши-не наши». Его положение было совершенно незыблемым, прочным, он был занят в репертуаре как мало кто (хотя главных ролей имел не так, чтобы много). Но он умел вовремя, впроброс сказать слово — и интрига, в которой он вообще не участвовал, вспыхивала с неистовой новой силой. Умел. Его это просто забавляло.

И вдруг, впервые после «Варваров», после роскошной роли Цыганова, он вновь получает главную роль.

Не просто главную — а главную-преглавную. Козырную. Старый-престарый еврей Грегори Соломон в «Цене» Артура Миллера.

Но ради этой роли надо было поступиться всем имеющимся у Стрижа багажом: красотой, манерами, немыслимой речью и голосом, ростом, статью — ну, в общем, всем.

Вот сказать, что никто до этой роли даже не подозревал, какого масштаба в театре есть актер — не сказать ничего. Все, кто думал, что знает Стрижа как облупленного, только рты поразевали.

Потому что оказалось, что это артист шекспировского масштаба. Причем, не масштаба роли Хотспера (которого он в театре как раз и играл), а масштаба Короля Лира.

Настоящий Великий Артист.

А потом, после «Цены», он снова «и крутился, и вертелся, и козликом скакал», но все уже понимали — кто перед ними.

Теперь он знаком новым поколениям зрителей только по кино (ну и, возможно, немного по «Пылкому влюбленному»). То есть, про настоящий масштаб таланта Стрижа люди могут хоть что-то понимать лишь по роли генерала Ковалевского из сериала «Адъютант Его Превосходительства».

И только те, кто видел живьем тот спектакль, кто рыдал вместе с этим стариком, знают, чей на самом деле 95-летний юбилей вчера, 31 января, отмечали.

Юбилей великого Артиста.

 

Разговоры о Гоге

«Добровольная диктатура» Георгия Товстоногова глазами друзей и коллег

28 сентября исполняется 100 лет со дня рождения Георгия Товстоногова, великого режиссера, руководителя легендарного ленинградского Большого драматического. В труппу товстоноговского БДТ мечтал попасть каждый актер Советского Союза. В театре перед ним трепетали все: от народных артистов до монтировщиков. А за глаза звали Гогой. «Лента.ру» собрала воспоминания близких о режиссере.

 

О «тирании» Товстоногова по отношению к актерам и публике 

 

Известный кинокритик, художественный руководитель Российских программ Московского Международного кинофестиваля Ирина Павлова по образованию театровед. Так вышло, что у нее рано появилась возможность наблюдать жизнь знаменитого театра изнутри. Ирина Павлова поделилась с «Лентой.ру» своими воспоминаниями о Георгии Товстоногове, актерах и спектаклях БДТ.

 

 

Ирина Павлова: Я попала в БДТ лет в 14 и прожила с этим театром огромный кусок жизни. Товстоногов там царил безусловно. И дело было даже не в той власти, которую он имел в театре, а в том, сколько значило любое его слово для каждого, кто в БДТ работал. В театре все время разговаривали о Гоге. Даже из мимолетных разговоров было понятно, что он царь и бог. Вершитель судеб. Что распределение ролей в новом спектакле — это либо казнь, либо возведение в генеральский чин.

 

«Лента.ру»: Вы когда-нибудь слышали, что на него жалуются? Многие актеры потом признавались, что были обижены на него — подолгу не давал ролей.

— Бывало, не давал. Но не думаю, что в этом был какой-то злой умысел. Он просто исходил из соображений производственной необходимости. Ну, например, он искал князя Мышкина, хотя варианты были — актер репетировал и, наверное, сыграл бы премьеру. Но Товстоногов увидел фильм «Солдаты» с никому не известным Иннокентием Смоктуновским и закричал: «Вот он!». В одночасье Смоктуновский стал звездой. А что стало с тем актером, который репетировал князя Мышкина? Он спился. Пропал.

С Олегом Басилашвили получилось по-другому. Он пришел в БДТ из театра им. Ленинского комсомола, вместе с его тогдашней женой Татьяной Дорониной. Она уже пришла в БДТ в ранге восходящей театральной звезды — после «Фабричной девчонки» в том же питерском Ленкоме, была приглашена сразу на главную женскую роль в спектакль «Варвары», а у него до 1965-го года, до роли Андрея Прозорова в «Трех сестрах», на сцене БДТ были только скромные эпизоды. Зато после чеховской премьеры Басилашвили «проснулся знаменитым».

Товстоногов вызвал из Киева Олега Борисова. У него была такая примета: если в труппе не хватает какой-то краски, ищи в киевском русском театре, и найдешь там своего актера — из Киевского театра в БДТ приехал Кирилл Лавров, оттуда Товстоногов «выписал» Павла Луспекаева, оттуда потом пришел и Валерий Ивченко.

Помните Олега Борисова в кино до БДТ? «Балтийское небо», «За двумя зайцами». Амплуа «характерный актер» принесло ему успех, и, возможно, останься он тогда в Киеве, так и был бы выдающимся комиком… А в БДТ его брали как трагического актера! И вот Товстоногов его «мариновал». Хотя Борисов блистательно сыграл Ганю Иволгина в «Идиоте»! Но после нее — ничего, только вводы. Актер собрался уходить из театра, уже и заявление написал.

 

Георгий Товстоногов пожимает руку Олегу Борисову на премьере спектакля «Король Генрих IV» (1969). На фото слева направо: Владислав Стржельчик, Олег Борисов, Ефим Копелян, Георгий Товстоногов

 

В это время Товстоногов готовил спектакль «Генрих IV», главную роль репетировал хороший, интеллигентный, умный актер, у которого вообще ничего не получалось. Товстоногов его снял с роли принца Гарри, и назначил на роль молодого Олега Борисова. И все сразу же встало на места. Когда в спектакле появился этот язвительный, с неприятным дробным смешком наглый парень, и все партнеры его в спектакле зажили по-другому. Актеры ведь похожи на спички в коробке: одна загорелась — и все вспыхнули.

 

— Однако, несмотря на «тиранию», членством в труппе Товстоногова дорожили. Сам же режиссер называл свой режим «добровольной диктатурой».

— Когда Георгий Александрович пришел работать в БДТ, ему был дан карт-бланш: он мог уволить любого, невзирая на чины и регалии. Многих и уволил. Но остались в театре два «смутьяна», оба — Народные артисты. Они писали на него телеги в обком. Ему об этом сразу потихоньку сообщали. Что сделали бы в этой ситуации девяносто девять режиссеров из ста? Выперли бы обоих. Что сделал Товстоногов? Пожилой актрисе дал две роскошных роли, а на актера-доносчика поставил практически бенефисный спектакль. Настоящий режиссер дорожит хорошим актером, даже если этот актер совершает неблаговидные поступки. А если актер заблуждается, если он привык, со всеми своими орденами и медалями, чувствовать себя хозяином в театре, то ему просто нужно объяснить, кто в доме хозяин. Зачем же с ним расставаться? Где ты потом такого найдешь? И актер-кляузник сыграл у Товстоногова Эзопа. А потом, по воспоминаниям завлита Дины Морисовны Шварц, в кабинете Гоги хлопнулся на колени и просил прощения. Как повел себя Георгий Александрович? «О чем вы?! Я ничего не знаю… За что вы просите прощения?» Все он знал. Но не считал возможным это даже обсуждать, а уж извинения принимать — и подавно. Вот так складывалась его «тирания».

От него уходили. Ушло несколько очень хороших артистов. Они, конечно, не пропали, с ними ничего плохого не случилось. Но ни у одного из них в театре больше таких свершений, как с Товстоноговым, не было. А уходили они в хорошие театры к хорошим режиссерам. Доронина, Юрский, Тенякова… Достаточно сопоставить то, что было у этих актеров, и то, что стало, чтобы понять, на чем держалась товстоноговская «диктатура». Актер видит свое частное и не видит целого. Исключением из этого правила, пожалуй, был только Олег Борисов. Но и его театральная судьба, несмотря на блистательные работы у Ефремова, Додина, Хейфеца, сложилась далеко не так, как могла бы.

 

— Говорят, он с актерами не «братался», общался как бы сквозь стенку стеклянную. А с Копеляном и Луспекаевым дружил. В чем дружба выражалась?

— Это была не стенка. Дистанция. С Копеляном он общался, считал его одним из самых умных людей в Ленинграде (что было чистой правдой). Евгений Лебедев был ему родственник. Луспекаева он просто любил, видел его фантастический талант. Дом Товстоноговых был довольно закрытый, малопроницаемый. Даже если ходили к Натэлле Александровне, это была другая половина. Так что вхожих в его дом было не много. А вхожих в его голову не было никого.

 

— Ваше отношение к Товстоногову со временем менялось?

— Человеку извне всегда видно далеко не все. А часто не все видно и изнутри. Иногда мне казалось, что происходит нечто неприличное, даже гадкое! Ну, к примеру, на малой сцене БДТ режиссер Марк Розовский репетировал спектакль «Холстомер». Пьеса по толстовской новелле была написана им самим, очень яркая, оригинальная. Евгений Алексеевич Лебедев, репетировавший главную роль, бубнил, как маньяк: «Это будут новые «Мещане»!»

А «Мещане» Товстоногова — это был спектакль не просто великий, но программный. Спектакль из той категории, что делают репутацию не только режиссеру, но театру в целом. Пришел Георгий Александрович, посмотрел. И сказал: «Ну что ж, переносите на большую сцену». Стали репетировать на большой сцене, и обнаружилось: на большой сцене спектакль разваливается. Георгий Александрович делает несколько ключевых поправок, меняет акценты, и вместо авангардного спектакля буквально на глазах вдруг родилась трагедия.

 

Сцена из спектакля «Мещане» (1968) Слева направо: Владимир Рецептер — Петр, Кирилл Лавров — Нил, Людмила Сапожникова — Поля, Николай Трофимов — Перчихин

 

В общем, на афише режиссером-постановщиком значился уже Товстоногов. «История лошади» стала хитом сезона. Розовский, естественно, был не в восторге от происшедшего… И многие молодые критики (и я в том числе) считали всю эту историю неблаговидной. Но Розовский потом сам поставил этот спектакль в другом театре. И тогда всем все стало ясно. И мне тоже. И я перестала восклицать: «Как не стыдно — красть спектакль!».

Вообще, Товстоногов был на тот момент главным режиссером страны, нравится это кому-то или нет. При том, что одновременно с ним работали и Эфрос, и Любимов, и Ефремов. 

Товстоногов на сцене БДТ создал не просто уникальный художественный мир, полный невероятных режиссерских прозрений, парадоксальных решений. Он создал фантастический мир чувств, он вырастил плеяду великих актеров. Ведь даже те, кто ушли от него, всю жизнь испытывали на себе его влияние, влияние этой потрясающей личности, наделенной какой-то нечеловеческой интуицией.

 

— Только ли в актерах дело?

— А как актеры-то создаются? Великие актеры создаются великими спектаклями. Не модными, не эффектными — великими. Он из любой пьесы вытаскивал нечто невероятно важное, и актеры были проводниками этого важного. Красавец Владислав Стржельчик (до Товстоногова числившийся в амплуа «актера-фрачника») играл у него древнего старика Грегори Соломона в «Цене» Артура Миллера так, что зал на каждом спектакле рыдал вместе с героем… А Светлана Крючкова — буквально задыхающаяся от любви Аксинья в «Тихом Доне»…

Я не видела спектакля «Пять вечеров» с Шарко, Копеляном, Лавровым и Макаровой. Я только слышала неполную аудиозапись. Но как же это все должно было быть на сцене, вживую, если от старой звукозаписи буквально сердце останавливается?

Товстоногов пришел в БДТ, и первое, что сделал (в отличие от большинства других режиссеров) — поставил коммерческий спектакль. «Шестой этаж» по пьесе Жери. На него валом повалила простая публика. Спектакль многофигурный, он занял две трети труппы. Никому не ведомые артисты стали вдруг известными. После этого он делает спектакль «Сеньор Марио пишет комедию» Альдо Николаи. Никто особо не знал этого названия. Но сам факт, что у нас поставлена итальянская пьеса, привел к тому, что все поперли в театр, как оглашенные. В театр, на спектакли которого еще совсем недавно, до прихода Товстоногова, силком никого было не загнать. Он работал с городом. Он не только спектакли делал, он еще обольщал. Он был обольститель! И вдруг — один за другим спектакли: про князя Мышкина, про семью Бессеменовых. Про легкомысленную женщину, живущую на втором этаже, к которой вся семья Бессеменовых стремится, и к которой безумно ревнует любящий и непонятый отец. Все хотят туда, к ней, где пляшут и поют, а не туда, где душно и папа все время учит. И им не жалко этого папу, а папа-то прекрасный… То же самое было с «Варварами». Спектакль получился про то, что все хотят, чтобы их любили, а сами любить не умеют… А его «Лиса и виноград» с Полицеймако в главной роли — это был какой-то потрясающий гимн свободе! Финальная фраза Эзопа «Где тут ваша пропасть для свободных людей?!" всегда сопровождалась овацией, просто ревом зала!

 

На фото: Олег Басилашвили и Георгий Товстоногов на репетиции спектакля «Три сестры» (1965). Басилашвили сыграл роль Андрея Прозорова

 

Не знаю, выдавливал ли Товстоногов из себя по капле раба, по выражению Чехова. Но то, что он выдавливал раба, скота, жлоба из своих зрителей, из общества — это совершенно для меня очевидно. Я это на себе испытывала. Ты приходил в его театр кем угодно, а уходил — человеком с тоской по идеалу. Я именно там понимала, как нигде, что культура — это система табу. Что есть вещи, которых нельзя делать, да и все тут. А если хочется так, что невмоготу — поступай, как толстовский отец Сергий — руби себе палец. Очень, знаете ли, отвлекает от недостойных желаний!

Поколение, выросшее на спектаклях Товстоногова, эти табу порастратило. Много лет растрачивали, трепали, избавлялись от этих табу для собственного удобства — но, к счастью, так и не избавились до конца. Потому что это было вколочено в людей гвоздями, выкованными режиссером Георгием Александровичем Товстоноговым в Ленинградском Академическом Большом Драматическом театре.

Главреж БДТ на снимке 1982 года. ФОТО Юрия БЕЛИНСКОГО/ТАСС

100 лет тому назад родился Георгий Александрович Товстоногов — кумир моей юности.

несметного количества чинов, званий, регалий и наград, но дело совершенно не в них.

В Ленинграде за глаза его все звали Гога. И в этом не было амикошонства, но были почти родственная любовь и гордость.

Я видела все до единого его спектакли, которые мне были доступны по возрасту — и начала смотреть еще ребенком. От них просто захватывало дух.

Я слышала, как он читает «закадровый текст» — стихи в «Хануме», и от звука его неповторимого голоса у меня сжималось сердце: «Только я глаза открою — предо мною ты встаешь. Только я глаза закрою — над ресницами плывешь…»

Я, собственно, и на театроведческий-то поступила из-за него. И мечтала об этом, а не в артистки, как мечтали все девчонки.

Я сидела у него на репетициях, и какие-то совершенно потрясающие его открытия буднично, просто и по-домашнему рождались прямо на глазах.

Любовь к театру, к его театру, осталась с теми, кто видел его спектакли, навсегда. К театру, где в «Трех сестрах» между мужчиной и женщиной почти зримо вспыхивали искры от соприкосновения рук. Где в комнаты веселой постоялицы в «Мещанах» стремились все обитатели бессеменовской духоты, не замечая страданий тоскующего отца… Где были вечно пьяный охальник Фальстаф, и безбашенный Хотспер, и юный наглец принц Гарри — в «Генрихе IV». Где выла как безумная Аксинья и мелким смешком смеялся Григорий Мелехов из «Тихого Дона». Где была совершенно непереносимая невозможность близости Джима Тайрона и Джози Хоген в «Луне для пасынков»…

Мне не довелось увидеть в БДТ «Идиота» и «Пять вечеров», я слышала только звукозапись этих спектаклей. Но даже их «радиоверсии» просто потрясали…

Ему, с его страстной, неистовой натурой и умом философа, филолога, удавалось совмещать в одном и том же спектакле ярость и элегичность, юмор и печаль, и всегда — тоску по идеалу.

Товстоногов на пике своей славы был, без сомнения, главным режиссером страны.

Это была такая неписаная табель о рангах, по которой получалось, что кто-то мог быть более модным, кто-то — более изящным и тонким, кто-то — более авангардным.

А крупнее, мощнее, чем он, не было никого.

Он создал на сцене БДТ уникальный художественный мир, полный парадоксальных режиссерских решений и фантастических прозрений. Это был мир высоких страстей и высоких мыслей.

Товстоногов был наделен какой-то нечеловеческой интуицией. Он из любой пьесы извлекал нечто невероятно важное, отзывавшееся в сердце каждого, сидящего в зрительном зале. Он играл на зрительской душе, как на флейте, — знал, на какую дырочку или кнопочку нажать, чтобы публика одновременно то замирала, то взрывалась…

Его спектакли заставляли каждого сидящего в зрительном зале испытывать не просто яркие эмоции — если угодно, его спектакли совершенствовали в зрителе человека.

Это была высшая школа становления души.

Когда вставали, обнявшись, Галлен и Джексон из «Не склонивших головы», когда начинал рыдать старый Грегори Соломон в «Цене», когда казалось, что сейчас буквально в потолок взметнется от сдерживаемой ярости и боли инвалид Кистерев из «Трех мешков сорной пшеницы», когда распрямлялся, чтобы умереть свободным, скрюченный Эзоп из «Лисы и винограда», когда в последний раз вставал на дыбы Холстомер из «Истории лошади» — это были мгновения такого катарсиса, такой запредельной актерской самоотдачи и такого единения сцены и зала, каких, пожалуй, ни в одном другом театре увидеть было невозможно.

Я вспоминаю его спектакли, и от этих воспоминаний у меня перехватывает дыхание… А еще он любил и умел этот зал обольщать, как женщину. Ну в самом деле, чем были его феерические «Я, бабушка, Илико и Илларион», «Пиквикский клуб» и «Ханума», как не актами обольщения?

А актеры!

Боже, каких актеров он собрал — и вырастил — в этом своем театре! Татьяна Доронина, Иннокентий Смоктуновский и Евгений Лебедев, Ефим Копелян и Людмила Макарова, Владислав Стржельчик и Зинаида Шарко, Сергей Юрский и Наталья Тенякова, Кирилл Лавров и Павел Луспекаев, Виталий Полицеймако и Михаил Данилов, Светлана Крючкова и Олег Борисов, Олег Басилашвили и Эмма Попова, Ольга Волкова и Алиса Фрейндлих, Николай Трофимов и Юрий Демич, Валентина Ковель и Вадим Медведев, Наталья Данилова, Андрей Толубеев и Георгий Штиль, Леонид Неведомский и Геннадий Богачев… И пусть простят меня те, кого я тут не назвала, потому что перечислять поименно нужно всю товстоноговскую труппу, в которой просто не было актеров другого уровня…

Я жила на Фонтанке и довольно часто ходила мимо БДТ. Я помню, как осенью, зимой, весной и летом люди с вечера занимали очередь, чтобы утром оказаться у окошка кассы в день продажи билетов. Билеты на текущий месяц распродавались за час-полтора, и неудачливый хвост очереди «перезаписывался» на следующий месяц. И 30 дней, до следующей продажи, люди по очереди дежурили у театра — стерегли свое счастье…

Он и в самом деле был легенда, кумир, небожитель. Царь и Бог.

Однажды у меня дома зазвонил телефон. Я в этот момент держала в руках газету с моей статьей про спектакль Товстоногова «Киноповесть с одним антрактом» по пьесе Володина. Спектакль почему-то все ругали, а мне он понравился, он был тонкий и нервный, и я написала.

Так вот, значит, зазвонил телефон, и я в раздражении сняла трубку, а там — этот безошибочно узнаваемый голос: «Здравствуйте, Ира. Это Товстоногов»…

Я в этот миг не грохнулась в обморок только потому, что надо было отвечать ему. То есть слушать его лестные слова и квакать «Да, Георгий Александрович. Спасибо, Георгий Александрович! Что вы, что вы, Георгий Александрович…»

Он — мне — позвонил — чтобы поблагодарить. Это не сон, это правда.

Но я до сих пор в это и сама не до конца верю.

А еще весной мы с мужем были в Александро-Невской лавре и остановились постоять у его могилы. Я мужу предложила сфотографировать его у памятника Гоге. И только прицелилась, как муж бухнулся на колени, прямо на землю, чтобы на фото не стоять с ним вровень. Ну такой вот был порыв.

Я бы тоже бухнулась.

Георгий Александрович, великий, гениальный, сколько Вы нам в молодости дали — столько мы даже и к старости не заслужили!

Спасибо Вам!

Его спектакли заставляли каждого сидящего в зрительном зале испытывать не просто яркие эмоции — если угодно, его спектакли совершенствовали в зрителе человека.

Это была высшая школа становления души.

Материал опубликован в газете «Санкт-Петербургские ведомости» № 180 (5553) от 28.09.2015.

Источник: https://spbvedomosti.ru/news/culture/goga_legenda_i_nbsp_kumir_/

Мы прощаемся с последней глыбой нашего кино.

С последним живым воплощением русского характера — в искусстве, и в жизни.

Их и оставалось-то в живых двое — Римма Маркова и Елена Образцова.

Тех, кто мог позволить себе быть патриотами — и не получать обвинений в том, что они «проплачены», тех, кто вообще мог себе позволить любить Отечество, не обращая внимания на модные тренды, говорить правду (такую, какую считали правдой) и людям, и власти. Они это право заслужили — даже если их не слышали — и власть, и люди.

Они и ушли друг за другом.

И прощание с ними — не такое, как обычно принято для персон подобного ранга — всё куда быстрее, скромнее, тише. Они и тут — не такие, как все.

После смерти Риммы Марковой у меня в голове, не переставая, крутятся слова с детства любимой песни: «Опустела без тебя земля»…

Меня с Риммой Васильевной году, кажется, в 1987 (или в 89, точно уже не помню) познакомил Станислав Садальский, с которым мы тогда дружили. Просто, организовал вечеринку во время ММКФ и посадил нас рядом. Мы так и проболтали весь вечер, потому что Риммочка оказалась такой остроумной и язвительной, так лихо комментировала мне на ухо любое сказанное за столом слово, что я каталась со смеху. Впрочем, то, что мне на ухо — вовсе не было секретом для окружающих: она шёпотом-то говорить не умела, и это только ей казалось, что она шепчет, на самом-то деле она басила так, что все слышали всё. Но даже те, кого коробило от ее шуток (они были иной раз весьма ядрёными), были вынуждены кисло улыбаться — никуда не денешься: всё, что она говорила, было не в бровь, а в глаз.

А вообще, я ее впервые узнала в детстве. Когда пошла смотреть в кино фильм «Бабье царство» (я тогда ходила смотреть все фильмы, где хотя бы в эпизоде снимался мой обожаемый Е. З. Копелян).

Она меня потрясла.

Голосом, улыбкой, умением скупо играть нестерпимое страдание, лихостью, темпераментом, вообще какой-то ослепительной силой личности, которую не мог не заметить даже ребенок.

Позже я узнала, что она и в жизни такая была — с этим вот невероятным характером, юмором, насмешливостью, эмоциональной открытостью. Невозможно было не поддаться власти этой могучей силищи, брызжущей во все стороны.

Она была Илья Муромец в юбке. «Матёрый человечище».

Я ей сказала как-то: «РимВасильна, если „Родину-Мать“ в Волгограде увезут на ремонт — на её место смело Вас ставить можно — никто не удивится!». Она мигом ответила: «Ты что, мне — голышом стоять с шашкой? Да я там околею!».

И влюблялись в нее многие.

Она и сама влюблялась, но ни с кем не ужилась — потому что не терпела измен вообще, и не терпела покушений на свою свободу. И этим она тоже отличалась от всех — абсолютной правдивостью и абсолютным свободолюбием.

Она за всю свою жизнь сыграла одну-единственную центральную роль в кино. Хотя актерского таланта там было — хоть отбавляй. Да главной роли ей в размер как-то не находилось. А если находились — доставались Нонне Мордюковой. Ну, вот так уж вышло. Хотя были они совершенно разные, и внешне и внутренне. И только на поверхностный взгляд были схожи.

Они много лет дружили, и я не раз от обеих слышала (да и видала своими глазами) истории о том, как они ссорились и рвали отношения — как влюбленные: со скандалами, криком, взаимными обвинениями, посыланием друг друга в жопу и еще куда подальше.

О, это были эпические скандалы!

А потом снова сходились, мирились, обнимались, клялись…

Но Мордюкова любила «всё новенькое», а Римма — «всё долгонькое». И потому снова ссорились, и конца-краю этому не было. Но на моей памяти это, пожалуй, был единственный случай женской дружбы, когда «два медведя» подолгу уживались в «одной берлоге», не меряясь чинами и славой, понимая размер друг друга.? Одна потеря была для Риммы роковой: смерть любимого брата, актера Леонида Маркова — которого она только так и называла: «Лёнечка». Она по нему горевала всю оставшуюся жизнь, и такой нежности, такой боли, с какой она про него говорила, я больше ни о ком от нее не слышала — вот ни о ком.

 

И еще: я не знаю ни одной актрисы, которая бы вот так, как она, сыграв лишь одну центральную роль в кино — сто лет назад — была бы так любима страной, всеми. От мала до велика. Да, конечно, каждая роль ее была чисто «изумруд яхонтовый». И роскошная буфетчица в «Крыльях» Ларисы Шепитько, и Авдотья в «Журавушке», и могучая игуменья Мелания в «Егоре Булычове», и гениальная тётка-каратистка из гостиницы в «Родне», и докторша из «Покровских ворот», чьё бессмертное «Резать, не дожидаясь перитонита» пошло в народ, и роскошная, несравненная бабушка Татьяна Марковна из «Обрыва», и злобная графиня Нессельроде из «Последней дороги», и дивная Анна Степановна Ашметьева из «Дикарки», и колдунья из «Дневного дозора», и тётя Маша из «Платков», с её незабываемым «Тёрку ей надо! Сама — тёрка!», и ослепительная Вероника из картины «Вероника не придет» (ой, кстати, вот же, еще одна главная роль!). В этом смысле её судьба очень походила на судьбу Майи Булгаковой — тоже ослепительно талантливой, и тоже с одной главной ролью на всю жизнь…

И вот — скажите на милость, как это — будучи вечной «артисткой второго плана», да еще в фильмах, многие из которых сегодня мало кто помнит — стать всенародной любимицей? Таких — по пальцам одной руки пересчитать — и то лишние останутся…

На ней всё «сидело». Ей шли и шикарные туалеты, и бомжацкие растянутые кофты, и великолепные парики, и стародевичьи кички, и шляпы и монашьи клобуки. Вот как бы и не красавица, а глаз-то и не отвесть…

Она была широкой и щедрой, и сама терпеть жадных не могла, сама над ними всегда смеялась. И никогда не гнушалась заступиться за слабого и обиженного: справедливая была и смелая, всегда.

На моей памяти она была единственной, кому в «Сапсане» разрешали курить (а уж сколько звезд там переездило — не счесть!). Как она своим басом, сделав круглые глаза, скажет проводнице «Милая, да я ж помру — 4 часа не курить!» — так проводницы и забЕгают, придумают, посадят ее в служебку: «Курите, РимВасильна, на здоровье, ни в чем себе не отказывайте!».

Все, кто с ней дружили, за глаза ее звали «Римулькой». Многие — и в глаза — она была не из чинящихся. А так-то она для всех была «РимВасильна», и мы как-то с ней, под рюмочку, на тему её «Рима» много острили. ? Но амикошонства РимВасильна не терпела и умела жёстко — подчас жестоко — пресекать его на корню и мигом. И как-то очень точно отсекала «не своих».

Её языка — острого, как бритва — многие побаивались. Но всё равно любили.

 

Римма Маркова

Римма Маркова

И еще: уж не знаю почему, но вот сколько рука ни тянулась, что-то рассказать из нашего личного общения, из моего мужа или моих с ней «закадровых» отношений, — а там историй-то завались — но вот никак.

То ли от свежей боли, то ли еще почему…

РимВасильна, любимая, я ещё просто не могу сказать «прощай»…

Я еще не до конца в это верю.

Памяти Людмилы Макаровой…

 

Те, кто знал Макарову, при упоминании ее имени сразу улыбались: «Люся? Ой, такая кокетка, такая хохотушка!».

Ей было за 70, потом за 80, потом 90 — а «заглазные» реплики оставались прежними: «Люся, Люсенька, Люсинда», а не Людмила Иосифовна. Кокетка, хохотушка. Я плохо себе представляю, чтобы такими словами вспоминали еще кого-то из «старой гвардии» больших актрис. Да еще в столь солидные лета.

Но она, правда, была такая.

— Это у меня с ногами неважно, а с головой — все хорошо! — говорила она в 90, и у нее, правда, с головой все было хорошо. Настолько, что она не приписывала себе лишнего, не присочиняла не бывшего, была склонна не преувеличивать свои заслуги, а умалять их. И еще — не говорить плохо, ни о ком, ни о чем.

И даже вспоминать старалась только о хорошем.

Наверное, в этом и был секрет ее долголетия. И человеческого, и творческого. Она обладала какой-то фантастической витальностью, чувством юмора и необычайной легкостью характера. И благодаря этому даже в сложном театральном мире ухитрилась прожить практически всю жизнь без врагов и завистников. Хотя была талантлива, как мало кто, и в личной жизни была счастлива, тоже как мало кто.

Ее театральная карьера складывалась на удивление удачно, Товстоногов занимал ее почти во всех самых своих знаменитых спектаклях, но настоящая звездная слава — которая по очереди настигала ее коллег и сверстниц — Ольхину, Доронину, Шарко, Попову, — обходила ее стороной.

Понятное дело: они — героини, она — инженю… Но тот, кто работал в театре, знает, как это травмоопасно для актрисы, когда ты играешь не хуже, а в газетных статьях тебя упоминают чаще всего в «и др.«… Когда и «Пять вечеров» — только про Шарко, и «Мещане» — только про Попову, и «Три сестры» — только про Доронину.

Хотя ее володинская Катя, и горьковская Елена, и чеховская Наташа были совершенными шедеврами, и об этом, конечно же, упоминали все пишущие. Но — упоминали. А захлебывались про других.

Она была не завистлива. И сама по себе, и еще потому, что рядом был Копелян. И потому, что дружили домами с Товстоноговым, всесильным Гогой. Но все же, прежде всего — сама по себе.

Счастливые эти свойства ее натуры — легкий характер, природная веселость и живой смешливый ум — очень помогали жить, и тогда, когда все было хорошо, и тогда, когда все стало плохо.

И еще эти качества натуры и таланта были бесконечно нужны в тех знаменитых спектаклях. Потому что ни у кого не возникало вопросов о том, за что умненький мальчик Слава из «Пяти вечеров» влюбился в простушку Катю. Почему в комнаты Елены из «Мещан» так стремились все обитатели дома Бессеменовых. Как вышло, что Андрей из чеховских «Трех сестер» женился на этой Наташе.

«Я не умная, и не глупая, я — веселая!» — этими словами Кати из «Пяти вечеров» про Макарову можно было объяснить почти все. Она буквально полыхала жизненной силой, радостью бытия, удовольствием от каждой прожитой минуты — и на сцене, и в жизни. Русская сцена почти не знала таких актрис. В памяти мгновенно всплывают имена великих трагических героинь, великих комических старух, а вот таких, витальных, — и не вспомнить. Одна она.

Она всегда была парижанкой.

Именно галльская веселость и живость делали ее талант и стиль уникальными для России. Жаль, что это никогда и никем не было оценено по достоинству. Но это «расчувствовали» в ней два главных мужчины ее жизни — Копелян и Товстоногов. Ее никак не задевало, что о ней в последние 30 лет больше говорили, как о вдове Копеляна, чем как о выдающейся русской актрисе. Она с гордостью несла этот титул: вдова Копеляна.

Впрочем, был у нее и другой титул: Ханума.

Вот когда настоящая огромная слава настигла ее. Настигла уже после смерти мужа, который поначалу играл в «Хануме» Микича Котрянца.

Спектакль пользовался сумасшедшим успехом, просто сумасшедшим, но это было ничто по сравнению с тем, как вся страна буквально сошла с ума после первого показа телеверсии «Ханумы». Хотя без Копеляна, с Вадимом Медведевым в роли Микича, это вообще был другой спектакль… Копелян-Микич был невероятно смешной, у него были такие паузы, совершенно дебильные, он так умел молча пожать плечами в недоумении, он так неподражаемо торговался, что зал просто рыдал от хохота. У прекрасного Вадима Медведева такого феноменального чувства юмора не было. Так что по ТВ — это было уже не вполне то.

Но она зато стала мегазвездой и испытала — на склоне лет — то же самое, что на склоне лет, за 50, испытал ее муж, на которого сумасшедшая слава тоже обрушилась довольно поздно. Они оба были к этой славе по-человечески готовы и потому приняли ее со взрослой снисходительностью и юмором.

Ханума Макаровой — это и в самом деле был фейерверк. Вся женская витальность, вся человеческая мудрость, вся природная кокетливость Макаровой — все там было «в строку». Тогда стало совершенно ясно, какого масштаба актриса все время проходила под грифом «и др.».

Студенткой я сидела на репетициях «Ханумы» в БДТ.

Е. З. Копелян репетировал Микича.

Был он немыслимо смешлив, а с музыкальным слухом у него было неважно. И каждый раз, когда ему надо было петь, он начинал — и заходился от хохота. Товстоногов терпел, он Копеляна очень любил.

А Людмила Иосифовна, репетировавшая Хануму, нервничала. И однажды она, никогда не делавшая никому замечаний, не сдержалась и спросила Товстоногова: «Георгий Александрович, а можно, Фимочка музыкальные номера у себя в гримерке проходить будет, с концертмейстером? А то ведь мы рискуем так навсегда и остаться единственными зрителями „Ханумы“!»

И Копелян снова покатился со смеху…

Когда не стало рядом ее «каменной стены» — Ефима Захаровича, когда жизнь ей, веселой хохотушке, стала наносить удары — один страшнее другого, она не превратилась в одинокую старую плаксу, сохранив и женскую кокетливость, и чувство юмора, и жизненную силу. Ее врожденная «парижскость» и тут ее спасла. Она дожила до преклонных 93 лет — до возраста, когда многие старые люди мечтают о смерти, как об отдыхе. В конце жизни она получила тяжелое увечье. И совсем не в горькую минуту, а с полным пониманием смысла произносимых слов она говорила: «Ничего хорошего в старости нет».

И все равно — по крайней мере, на людях — до последней минуты сохранила и ясный живой взгляд, и привычку не жаловаться.

Но нам, живущим сегодня, когда Людмилы Иосифовны не стало, есть на что пожаловаться.

Потому что погас еще один луч света, и темное царство стало еще темнее.

Темы

Автор: Юрий Павлов Наше кино Видео Блог Ефим Копелян Андрей Тарковский Юрий Павлов Юрий Богатырев Алексей Герман Евгений Леонов БДТ Федерико Феллини Коронавирус Павел Лебешев Марчелло Мастроянни РосПрограммы ММКФ Лариса Гузеева Игорь Владимиров Квентин Тарантино Бернардо Бертолуччи Алиса Фрейндлих Дом кино Михаил Козаков Андрей Петров Футбол Кира Муратова Автор: Ирина Павлова Андрей Звягинцев Круглый стол Фото Алексей Балабанов Авдотья Смирнова Наталья Пушкина Анатолий Эфрос Публикации в СМИ День Победы Ленфильм Олег Басилашвили Отар Иоселиани Расписание РосПрограмм ТВ Карен Шахназаров Иосиф Кобзон Лекции Римма Маркова Вия Артмане Радио Николай Лебедев Никита Михалков Юрий Никулин Людмила Гурченко Елена Соловей Борис Хлебников Автор: Марианна Голева Георгий Товстоногов Илья Авербах Публичные встречи Кинофестивали Николай Еременко   Эва Шикульска Мировое кино Пушкин Крошка-енот Франко Дзеффирелли СМИ о нас Светлана Крючкова Мастерская Первого и Экспериментального фильма Олег Стриженов Текст

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Обо мне Павлов О проекте Видео | Лекции
Тексты | Публикации в СМИ | Блог
РосПрограммы ММКФ

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Аккаунты проекта в соцсетях: