Фото: первые «Российские программы» ММКФ в качестве художественного руководителя, Москва, 2003.

Российские программы Московского Международного кинофестиваля как зеркало межфестивального российского киногода, появились в 1997 году. К тому времени каждый международный кинофестиваль класса «А» имел панораму национального кино — Канн, Берлинале, Венеция, Карловы Вары — и лишь в средине 90-х такая панорама была включена в программу ММКФ.

Первые Российские программы в течение нескольких лет успешно делали киноведы Даниил Дондурей и Ирина Гращенкова, пока ставший генеральным директором ММКФ Ренат Давлетьяров не решил поменять команду.

Дело в том, что в 2002 году произошла весьма неприятная ситуация. В Российской программе было заявлено несколько новейших и очень ожидаемых картин. В те времена роль продюсера всем казалась ничтожной, и отборщики вели переговоры исключительно с режиссерами, которые считались истинными авторами и владельцами своих фильмов. И вдруг в 2002 году произошел неожиданный реприманд: кино не дали продюсеры, возмущенные тем, что принадлежащий им продукт кто-то без их ведома и согласия выставил на фестиваль.

Главным фильмом той программы должна была стать криминальная драма «В движении», на которую пришла толпа народу, но вместо этого фильма было показано что-то совсем другое. Давлетьяров вспылил, позвонил мне в Петербург, где я тогда жила, и предложил мне заняться Российскими программами.

Так совпало, что именно в эту пору мой муж, режиссер, постоянно был занят на съемках в столице, мы стали видеться довольно редко, и нас обоих это не устраивало. Он сам предложил переехать в Москву, чтобы не жить на два города. Мне в любом случае пришлось бы ехать за ним, как жене декабриста, но тут раздался звонок от Давлетьярова, который предложил мне эту работу.

Мне ужасно хотелось, во-первых, сделать очень хорошую программу, и во-вторых, заполнить до отказа Дом кино, предложенный нам в качестве основной и единственной площадки.

Мне невероятно повезло: моим помощником согласилась стать Галина Александровна Романова, координатор Гильдии продюсеров и организаторов кинопроизводства. Вот как только Давлетьяров сделал мне это предложение, так я сразу позвонила ей и спросила: Галь, ты со мной? Она хмыкнула в трубку: «Кошечка моя, куда ж я от тебя, от змеюки, денусь?!« — и мы с ней вдвоем стали собирать нашу первую Российскую программу. Вернее, мы с ней делали программу нового игрового кино (24 картины, по 3 сеанса в день) и программу «Ретроспектива»; программу анимации делала Елена Александровна Таврог, документальную программу — Рита Давыдовна Черненко.

Я вспоминаю, как я боялась в первый раз 17 лет тому назад… Просто тряслась! Мне тогда Ренат сказал: Павлова, или ты сделаешь из национальной панорамы лучшую программу ММКФ, или я пожалею, что я тебя позвал. Я не знаю, сделала ли я лучшую, но Ренат был мной доволен и программу нашу любил и трогательно опекал.

Впрочем, как оказалось, лучшее — враг хорошего.

Если бы мы не сделали аншлаговые показы в свой первый год работы, на следующий год у нас не было бы проблем — но они случились. Во-первых, на следующий год ММКФ в результате грандиозного пожара лишился Манежа, где был его штаб, и все организационные структуры фестиваля, включая пресс-центр, переместились в Дом кино. И в нем же мы показывали фильмы — в трех залах одновременно.

Представьте себе, сколько народу постоянно находилось в Доме кино, в штабе фестиваля. А мы в это время анонсируем показ фильма Алексея Учителя «Прогулка», который открывал «большой» ММКФ (и, кстати, не вызвал на открытии ажиотажа). За несколько дней, прошедших с открытия фестиваля, мы так грамотно распиарили эту картину, что в результате зрители буквально разломали Дом кино. Я не шучу: было выбито стекло большой витрины, и нам пришлось даже вызывать конную полицию, чтобы сдерживать толпу киноманов, стоявших в очереди чуть ли не до Белорусского вокзала.

На следующий день кто-то повесил на дверях Дома кино транспарант, на котором было написано «Позор Российским программам!» — потому что накануне кинематографистов, аккредитованных на ММКФ, попросту не пускали в Дом кино, такой был ажиотаж.

С одной стороны, это, конечно же, был успех. С другой стороны, мы сами себе вырыли яму, потому что отныне от нас ежегодно ждали как минимум сенсации. И нам приходилось эту сенсацию придумывать.

В следующем году в нашей команде появилась Дарья Вожагова, которая сегодня стала исполнительным директором, а тогда была просто плачущей практиканткой. Все вместе мы придумали ход, который должен был произвести эффект разорвавшейся бомбы, а именно — сделать гвоздем российской программы фильм Юрия Кары «Мастер и Маргарита», который к тому моменту уже 15 лет пылился на полке, про который все слышали, но которого никто не видел.

Там была печальная история. У Кары не было на прав на фильм. Они с продюсером смонтировали две разные версии, и каждый настаивал на показе именно его варианта. Ситуация была патовая, поскольку ни режиссер, ни продюсер уступать не желали. А когда, в конце концов, Кара, видя, как один за другим уходят снимавшиеся в ленте актеры, сдался и согласился на показ продюсерской версии, продюсер пошел на принцип и заявил, что вовсе запрещает показывать фильм в любом виде. И вот в такой ситуации мы приняли безумное решение пробить показ этого фильма, при этом, сами его не посмотрев. Мы с Романовой вооружились списком телефонов продюсера и начали названивать с уговорами. Это заняло довольно много времени…

Сама идея пришла к нам задолго до начала фестиваля, и мы, не предупредив о своих намерениях ни Никиту Михалкова, ни руководство Дома кино, стали настойчиво звонить продюсеру, а параллельно готовили другие части программы — анимационную, документальную, спецпоказы. Мы мечтали сделать фильмом открытия Российской программы Московского Международного кинофестиваля «Мастера и Маргариту» — другими словами, мы хотели, чтобы нам опять сломали Дом кино (шучу)!

И в итоге две терпеливые и настырные тетки добились своего, получили согласие продюсера, и я на радостях похвасталась Давлетьярову нашей победой. Это было ошибкой, ибо через пару дней Президент ММКФ Никита Михалков вдвоем с Генеральным директором Ренатом Давлетьяровым уже объясняли мне, почему этот фильм надо показывать не в Доме кино, а в «Октябре».

Надо быть женщиной, чтобы понять мое состояние.

Вы выносили и родили ребенка, вы держали его на руках и кормили грудью — и вдруг вам заявляют, что, мол, извините, ошибочка вышла, ребеночек не ваш.

Две взрослые тётки закрылись в комнате, пили горькую и в голос рыдали, но сделать уже ничего не могли. Это был очень тяжелый момент. Мы остро желали возродить Дом кино, который, по сути, к тому времени пребывал в плачевном состоянии, хотели наполнить его зрителями. С другой стороны, я понимала, что, являясь одной из программ Московского кинофестиваля, я не могу идти вразрез с его интересами, а в интересах всего фестиваля был показ именно в главном фестивальном зале…

Спустя еще год частично поменялось руководство фестиваля, потом с нами не стало моей любимой, сверхнадёжной, фантастической Гали Романовой и ее заменила Даша Вожагова. Она тоже в свой первый год боялась страшно. До обмороков. Мы обе не понимали, как жить без Гали. Потом Вожагова попривыкла и стала мне надёжной опорой. Сейчас сидит с наглючей физиономией, и все вокруг нее летают кувырком. Еще и на меня покрикивает. Потом нас покинула Рита Черненко и ее заменили режиссеры Евгений Голынкин и Иван Твердовский — любимые мои товарищи.

По правде говоря, мне, воспитанной и выросшей на большом советском и зарубежном кино и, не нравится почти ничего из современного российского кинопродукта. Но я — всего лишь составитель, и моя задача — составить и показать портрет киногода, все то, что в той или иной степени отражает тенденции современного российского кино. Мне кажется, что с этой задачей мы пока справляемся. Благодаря Российским программам начинают карьеру многие авторы, у которых без нас не было бы не единого шанса показать свое кино кому-либо, кроме своих друзей на собственной кухонной стене, а здесь они получают кинозал и прессу. Кроме того, их фильм смотрят десятки отборщиков внутренних и международных кинофестивалей.

Я считаю, что Российские программы работают на благо российского кинематографа. Нас смотрят профессионалы: мы рассылаем пригласительные билеты в министерства, в специализированные образовательные учреждения, тогда как в обычном порядке к нам можно попасть либо по аккредитации, либо по членскому билету Союза кинематографистов. К сожалению, зритель «с улицы» попасть к нам не может. Мы не имеем права ни продавать билеты, ни объявлять конкурс, потому что в первом случае продюсеры захотят брать с нас плату за показы, а во втором просто перестанут давать свои фильмы, будучи связанными прокатными обязательствами.

Нас не раз пытались уничтожить. «Нас» — это, конечно же, не меня или Вожагову, а именно Роспрограммы.

Но мы чувствуем ответственность перед своими сотрудниками и перед всем российским кино, которому мы очень многим обязаны. Мы понимаем, что, если проявим слабость и откажемся от дальнейшей борьбы, на наше место могут прийти юные «мальчики-толстолобики», которые с удовольствием возьмутся делать что-то свое, и обязательно сделают, скорее всего, дубликат «Кинотавра», только хуже.

И тогда у Российских программ есть риск стать лишь еще одним киносмотром в ряду десятков таких же. Однажды, когда я в отчаянии была готова объявить о своем уходе из команды, ко мне в гости пришли два известных режиссера, мы сидели у меня на кухне, общались, и один из них сказал: «Павлова, у тебя совесть есть? На кого ты нас бросаешь, на этих?». Меж тем, один из этих «толстолобиков» (этот термин я сама придумала и очень им горжусь) однажды охарактеризовал меня как «женщину, которая создала в Доме кино пенсионерский кинофорум». Меня не раз пытались убедить оставить эту работу, чтобы освободить место для «молодой крови». Право же, мне есть чем заняться, я не останусь без работы, но я прекрасно понимаю, что начнется здесь после того, как (если) мы уйдем. Это не моя гордыня — это, как говорится, медицинский факт. Пару лет назад два молодых человека пришли к президенту ММКФ и рассказали, как и что они могут сделать для Российских программ. Единственное, о чем они умолчали — это о том, что они собрались заменить собой меня. Конечно, Никита Сергеевич был не против участия молодых специалистов в работе над формированием Российской программы, и в один «прекрасный» день мы, работая над своей программой, случайно узнали, что кто-то другой занимается ровно тем же — составляет Российскую программу ММКФ. Знакомый журналист рассказал, что какие-то другие люди работают над Российской программой, обзванивая режиссеров и продюсеров…

Не скрою, я — очень популярный блоггер, можно сказать, гуру Фейсбука. У меня 16 тысяч подписчиков и около тысячи друзей — я одна представляю собой хорошее СМИ. Я выступила в Фейсбуке с обращением к кинематографистам, в котором попыталась описать ситуацию, когда мне с моей командой придется отстраниться от формирования Российской программы.

В это время президент ММКФ Никита Михалков и генеральный продюсер фестиваля Леонид Верещагин отдыхали на одном из фешенебельных курортов. Когда до них дошла информация о моем уходе, они тут же позвонили и поинтересовались — «А что, собственно, происходит?»

А происходило фактически вот что. Группа товарищей решила заменить мою старую команду, собрала группу поддержки, нашла зал в «Октябре» на 200 мест — на все Российские программы, включая анимацию и документальные фильмы, спецпоказы и спецпрограммы, один зал — меньше, чем наш Белый зал в Доме кино! В общем, если бы я не подняла волну в Фейсбуке, то Российских программ в привычном понимании уже не было бы. К счастью, мы вместе с поддержавшим нас киносообществом были услышаны руководством фестиваля, и Леонид Верещагин, никогда ранее не собиравший совещаний, созвал нас на общее собрание, на которое были приглашены и юные «толстолобики». Совещание длилось недолго: правда о желании молодых ребят сместить старую команду раскрылась очень быстро, и «толстолобики», как говорится, «отползали огородами, зализывая раны».

Я не считаю это победой. Я просто делала то, что считала правильным. Я стараюсь сохранить и показать всё многообразие отечественного киноландшафта, и не хочу, чтобы восторжествовало унылое единообразие, свойственное отечественным кинофестивалям. Между тем, отборщики «Кинотавра», берут только те картины, которые удовлетворяют каким-то весьма узким критериям. Например, «Кинотавр» просмотрел замечательный фильм Савы Росса «Сибирь. Монамур» — а мы его взяли. Или, например, Михаил Косырев-Нестеров, режиссер класса «люкс», почему-то проходит у них под грифом «неформат»…

Так что у нас нет особых причин для уныния, но нет и источника особых восторгов. Благодаря опыту, мы справляемся с поставленными задачами, но количество трудностей, которые нам приходится преодолевать, растет.

Я не хочу делать Российские программы фестивалем блокбастеров, или авторского кино, или чего-то еще. Мне нужно составить портрет киногода, а он складывается из всего, что снимали в течение года. Я не имею права на пристрастность.

Возьмите каталоги наших программ за прошлые годы: это же точнейший срез российского кинематографа за каждый год! По одним лишь каталогам можно изучать динамику развития нашего кино.

Да и, собственно, наш полуруинированный Дом кино — это, между прочим, национальное достояние, которым стоило бы гордиться. Однажды к нам пришел Юрий Грымов, пожелавший лично оценить качество показа, прежде чем дать нам в качестве фильма открытия свою картину «Три сестры». Я сидела позади него и слышала, как он вслух выражал свои восторги. Дом кино и его залы проектировал специальный НИИ, который учитывал все особенности геометрии, и сегодня других таких залов, в которых картинка на экране воспринимается зрителем одинаково — независимо от места в зале, — в нашей стране сегодня уже не существует. С той поры Грымов сам предлагает нам свои фильмы — только для того, чтобы их показали в Доме кино.

Сам факт существования Роспрограмм сегодня уже вселяет определенный оптимизм. Нас могли уничтожить много раз, и один раз это едва не случилось, если бы за нас не встала стеной вся кинематографическая общественность. А это значит, что нас любят, и значит, не зря мы работали все эти 17 лет. В нашей команде из обычных волонтеров за эти годы выросло несколько прекрасных менеджеров разного профиля. Несколько десятков фильмов, которые без нас не имели бы никаких шансов на жизнь, потому что их никто не продвигал и не лоббировал, получили из наших рук серьезные возможности — а уж как их авторы распорядились этими возможностями — их дело. В нашем штабе привыкли собираться замечательные люди — просто так, заглядывать на огонек и засиживаться до глубокой ночи. Я почти не появляюсь в «Октябре» в дни фестиваля: у них там своя жизнь, а у нас в Доме кино — своя. Мне кажется, что у нас, несмотря на общую разруху и негламурность, хорошо и душевно, и многие разделяют мою точку зрения. Сегодня множество игровых, документальных и анимационных фильмов, показанных у нас в Роспрограммах, получили предложения от различных кинофестивалей — значит, наш выбор был неплох… Это я к тому, что эти 17 лет всё же прошли тут не напрасно, что наша программа, в самом деле, штука для фестиваля (и для кино) нужная и полезная.

Сегодня в «Санкт-Петербургских ведомостях» вышла моя статья про «Анну Каренину».

Но вышла в сокращенном виде (это не газета сокращала, это я сама — просто, текст огромный).

Я тут публикую полный вариант, но если кому-то неохота читать длинный текст, — можно прочесть газетный, сокращенный.

КАРМЕН-СЮИТА

Начиная смотреть сериал «Анна Каренина» (про который я уже знала, что сценарий был слеплен из сюжетных мотивов Толстого и Вересаева), я думала: как хорошо, что Шекспир убил Принца Датского холостым и бездетным, и что Розенкранц и Гильденстерн мертвы, и некому пересказать «своими словами» всё, написанное автором.

Потому что ну никак у меня поначалу не укладывались в голове эти два дядечки — старательно состаренный Вронский и плебейского вида Сергей Каренин — бывший «маленький Фаунтлерой».

Впрочем, к Вронскому я быстро привыкла, к Сергею Каренину — так и не смогла.

Но я сразу не полюбила эту Анну.

Вовсе не потому, за что ее проклинали в соцсетях: не за облик и голос актрисы Елизаветы Боярской, а за то, о чем так пеклись всегда Толстой, Чехов, Станиславский, Немирович: за «верный тон». Потому что тон с самого начала, как мне показалось, был взят явно неверный.

Нет, вовсе не интонационное обытовление и не речевое осовременивание меня смущало и раздражало.

Буквально с самого начала я поняла, что режиссер Анну не любит. Хоть и пытается это скрыть, но скрыть не получается. А таков уж «закон природы»: зритель любит или не любит то, что любит или не любит автор. В данном случае — автор фильма.

Карен Шахназаров совершил самоубийственный эксперимент, потому что каждый зритель, смотрящий фильм — смотрит в точности, как та самая толстовская светская публика, для которой условности — это и есть главное; которая судачит о чужой жизни и чужом несчастье, когда-то попадая в болевые точки, но чаще их не видя, не понимая, и обсуждая малозначимые пустяки.

В частности, обсуждая голос и манеры актрисы, да еще — военную, вересаевскую часть сюжета.

А ведь художника следует судить «по законам, им самим над собою признанным». То есть, принимать предлагаемые тут правила игры: старый Вронский рассказывает взрослому Сереже историю, которой Сережа не знал. Главное, чтобы и сам автор фильма этим правилам строго следовал. А строго соблюсти правила у авторов не получается, ибо вряд ли Вронский знал, к примеру, содержание разговоров Анны с Долли, с Карениным, да и еще многого не знал и знать не мог из того, что мы видим на экране. И это приходится либо «прощать» создателям фильма, либо над ними смеяться.

А мне вот смешны все причитания по поводу соответствия фильма роману, которого большинство причитающих не помнят, если вообще читали. Лично меня этот вопрос мало занимает. Когда мне нужен Толстой — я беру с полки книгу, и читаю, а не включаю телевизор.

К толстовскому роману я возвращалась в жизни несколько раз. Впервые, еще в школе, читала его именно как сюжет о большой и настоящей любви, в раздражении промахивая громадные куски размышлений Лёвина. Потом наоборот, Лёвин меня занимал куда больше, чем Анна, которая где-то с конца первой трети романа становилась мне всё более неприятна.

И, наконец, однажды я прочла всё с одинаковым вниманием.

И вдруг поняла, что, в сущности, Толстой написал совершенно библейскую историю грехопадения и его последствий, а вовсе не привычную нам по фильмам и школьным урокам литературы «историю раскрепощения женщины и протеста против условностей».

И поэтому толстовская героиня в первых главах романа выписана как абсолютно идеальная женщина. Добрая, искренняя, честная, не лукавая. Совсем без двойного дна. Спокойная. И потому всеми любимая и уважаемая. Любая другая сумела бы в своих драматических обстоятельствах «устроиться». А такая «устраиваться» не хотела и не умела. Не выносила лжи и притворства.

И потому, «преступив», стала как Адам после грехопадения — «порченая»: злая, раздражительная, ревнивая. Причем, «испортилась» сразу и вся. Настолько, что у Толстого в романе и у Шахназарова в фильме — и больше ни у кого — любит всем сердцем ребенка от первого брака (рожденного, когда она была «хорошая»), и не может полюбить ребенка от страстно любимого мужчины. Настолько не может, что заводит себе «ребенка-заместителя», английскую девочку.

О чем ей открыто говорит Вронский.

Правда, 30 лет спустя, и сам он себе найдет точно такого же «ребенка-заместителя»: китайскую девочку.

И вот те, кто сегодня размахивают, как жупелом, фильмом Зархи и его героями, ответьте: можно ли было такое представить себе в том фильме, у того Вронского и у той Анны?

Про всех остальных сто миллионов кинематографических и театральных Анн я просто молчу: там и вообще-то про второго ребенка Анны и его судьбу постарались забыть как можно скорее…

Но, как выяснилось, все находятся во власти хрестоматий, и всем надо, чтобы было «как в прошлый раз». А все экранизации сразу нам показывают «испорченную женщину».

Просто, у каждой эпохи свои представления о «порче».

Вот и Анна у Шахназарова-Боярской «порченная» сразу. Такая, какой толстовская Анна стала лишь «после».

Эта Анна совсем не страдает от обрушившегося на нее счастья-несчастья: любви. Не борется с этим чувством, отдаваясь ему сразу и целиком. А раз нет боли по утрате покоя и чистоты — то всё остальное сводится лишь к одному: к пресловутому «отрицанию условностей».

Но сериал, меж тем, затягивает.

И всё, что вначале раздражало и злило, постепенно раскрывалось и убеждало. Например, то, что никто тут не соответствует словесным характеристикам. И Каренин — вовсе не «злая машина», а человек удивительно честный, всё понимающий и хороший. И светский хлыщ Вронский внезапно оказывается благородным и беззащитным человеком. И легкомысленный обормот Стива — умницей, человеком тонкой души. И вот всем этим прекрасным людям Анна Аркадьевна постоянно причиняет ужасную боль.

Причиняет всё более осознанно и жестоко — с каждым новым эпизодом. И я понимаю зрителей, которым не хочется расставаться с привычным образом Анны — жертвы светского общества. Но помочь ничем не могу. Потому что зритель — в том числе, и просвещенный, совершенно отвык от понятия «режиссерская тонкость». И не желает вникать в нюансы.

Вот Каренин говорит Стиве ужасную вещь: «Все смотрят на меня и ожидают чего-то… еще немного и мне не выдержать этого потока презрения». Ловушка, из которой не выбраться: куда ни кинь — ему всё равно презрения не избежать; будь он хоть сто раз святой и ни в чем не виноватый, всё равно в чужих глазах он-либо мучитель, либо человек без чести. И выбранный им с помощью Лидии Ивановны выход — самый разумный, хоть и жестокий: оставить всё как есть.

И кстати, должна напомнить: в романе губернатор Каренин женился на юной княжне Анне Облонской и не по страсти, и не по расчету. А именно, как человек чести, которого вынудили жениться на барышне, которую он, якобы, скомпрометировал. И женился, и любит, и не попрекает. Попрекает как раз она, своей потраченной на него молодостью.

Вот Вронский, человек открытый и бесхитростный, для которого мазохистская идея «самонаказания» Анны» — вещь совершенно непонятная, а потом, чуть позже, ему так же точно будет непонятно, за что она всё время наказывает и казнит его самого…

Удивительное дело: ни в одной другой экранизации не было так очевидно, что эти двое совершенно не созданы друг для друга. Что даже если нафантазировать себе брак Анны с Вронским сразу — без Каренина, прямо из княжон Облонских, то трагедии всё равно не миновать…

«Зачем она меня ставит в такое положение?» — это ключевой вопрос, и ответа на него у Вронского нет и не будет никогда. Ему никогда не понять что такое — в омут головой. И никогда не понять — зачем. Зачем ей хочется провоцировать окружающих, зачем его самого испытывать «на прочность», зачем вообще вся эта её демонстративность?

Впервые перед нами Вронский, всё время чувствующий себя виноватым — просто за то, что он такой, а не иной. За то, что обыкновенный, что слово «любить» для него не синоним слову «терзать», что первая пылкость его чувства потихоньку переходит в спокойную привязанность к этой женщине, за то, что её собственная страсть причиняет ей не радость, а боль. Он, простой и не слишком глубокий, не может соответствовать безумной высоте её требований…

А ей мало мучить себя, она еще испытывает постоянную потребность мучить его, и этого ему тоже понять не дано. Слишком уж отчаянную женщину играет Боярская, слишком безоглядную, совсем не приспособленную для тихой супружеской привязанности.

В сущности, она играет Кармен. Но, боюсь, что во второй части романа Толстой и писал кого-то, похожего на Кармен…

«Если бы ты любил, как я! Если бы ты мучился, как я!» — кричит она Вронскому, и даже в разум не берет, что не может он — как она. Может — но по-другому.

Единственный, кто ее по-настоящему понимает, это не Вронский и даже не кроткая Долли, а только брат, знающий ее с детства. И именно Стива ничуть не удивлен её истерикой, а спокойно требует: «Анна, да уйми же ты своих демонов!».

Вронский прямо на наших глазах из веселого, живого молодого человека превращается в унылого, измученного и задавленного жизнью. И с этим очень корреспондирует старый Вронский из «вересаевской части сюжета», которого тянет в Пекин, который с чувством произносит слова «покой», «мир» и «тишина»…

В названии другого толстовского романа «Война и миръ» — это вовсе не «война и мирная жизнь». Это «война — и мир людей». Твёрдый знак решал всё и объяснял всё. Новый фильм — именно что про «войну и миръ», и неизвестно еще, где страшнее.

А ведь в фильме есть и «заместитель Анны»: помните, в военном сюжете — полубезумная женщина, которая уж третью неделю возит по станциям труп мужа на телеге, но расстаться с уже охваченными тленом останками она не в состоянии…

Шахназаров — первый из экранизаторов, который так жесток к Анне. Куда более жесток, чем даже пресловутое светское общество. Поэтому-то происходящее с ней делается всё нестерпимее. Совершенно невыносимо смотреть, как Анна буквально скатывается в безумие, терзая всех вокруг, и Вронского первого. Дело даже не столько в отсутствии всякой ее снисходительности к «мужским игрушкам», которые так нравятся Вронскому (и Каренину!), а в том, что там, где раньше на первом месте для нее стояло «он» — сейчас неизменно оказывается «я». Она становится просто груба и бестактна, становится похожа на Хари из «Соляриса», не способную находиться отдельно, но и не способную хоть секунду не мучить его. Эта фурия сведет с ума кого угодно — ведь она его уже практически ненавидит!

Вот этот безжалостный взгляд со стороны — он, конечно, же, не взгляд Вронского, а взгляд создателя фильма.

И потому всё меньше остается пространства для понимания её и сочувствия ей. И задолго до того, как иссякнет терпение Вронского, иссякает терпение зрителя.

Но, право же, откройте роман. Просто вчитайтесь, и вы увидите, как и в романе Анна постепенно становится всё более и более ненавистна автору романа!

Потому что она разрушает всё, с чем соприкасается. Включая себя самое.

…Когда старый Вронский в фильме произносит «Она не отпускает меня уже 30 лет», я немедленно понимаю, что в конце он обязательно погибнет. И, скорее всего, это будет самоубийство — пусть и завуалированное… Живая жить не давала — и мертвая не дает.

Карен Шахназаров снял очень страшный и очень смелый фильм. В котором многое оказалось просто непОнятым.

Да, там удалось далеко не всё. К примеру, самая серьезная неудача фильма, на мой взгляд — Сергей Каренин, скучный резонер, единственная функция которого в сюжете — спрашивать «а что было дальше?».

Но таких убедительных актерских удач как Каренин (Виталий Кищенко), как Стива (Иван Колесников), как Вронский (Максим Матвеев) — я, пожалуй, не припомню со времен вполне хрестоматийной экранизации «Идиота».

А работа Елизаветы Боярской — пусть не с самого начала, но с эпизода родов и до финала — мощный художественный анализ. Я бы даже сказала — жестокий диагноз, поставленный актрисой героине. Для этого нужны были не только талант и мастерство, но и мужество.

Вот, пишу сейчас, и сама чувствую себя отчасти Карениной, которая понимает, что людям, твердо настроенным против, почти невозможно объяснить, почему только так, и никак иначе. И тем самым предоставляю всем, кто со мной не согласен, полную свободу для привычных трактовок: «она боится Шахназарова», «она ничего не понимает», «она ищет черную кошку в черной комнате, где кошки нет».

Ну, что ж: вольному — воля.

Как странно всё происходит в жизни…

Прямо, как по заказу: вставь такой сюжет в сценарий — все скажут «выдумки, так не бывает!».

А я вот — по своей надобности — искала и нашла себя, как я снималась у Юры в «Албанце-2»: там артистка-эпизодница, которая должна была хирурга играть, слишком долго ждала съемку и активно снимала стресс, и к началу съемки так отдохнула, что ей впору было не хирурга, а пациентку играть. Ну, Павлов и говорит: «Представитель продюсерской компании, — на костюм, и в кадр быстро, нефиг тут под ногами у людей путаться!».

Так я получила маленькую роль в кино и даже со словами (это моя третья роль у него была — первую он вырезал полностью, сказав, что я в цветовую гамму не вписалась, вторую сократил до 2 секунд, а третью наполовину оставил!).

Но сюжет мой не про это.

И буквально в ту же самую секунду мне ленфильмовские коллеги напомнили, что Павлов тоже начал свою актерскую кинокарьеру по приказу начальства.

Сидит он такой весь из себя свежеиспеченный Главный редактор Мастерской первого фильма, начальника из себя корчит, а тут звонок из Дирекции «Ленфильма»: Павлов, в Первый павильон, быстро.

— Зачем?

— Там у Ясана — эпизодник нажрался, пока съемки ждал, нужен представительный мужчина лет 30, кроме тебя — некому. Это служебное задание, отговорки не принимаются.

Так Юрасик получил свою первую роль в кино. По-моему, это лучший эпизод фильма получился. Он еще потом хвастал, что с первого дубля снялся — как с куста.

А когда пришло время МТП и его позвали звучать, он уже всех послал: у него была сдача «Ленинграда, ноября», ему было не до грибов, и его Володя Еремин озвучил — я так и не могла спокойно воспринимать этот чужой и совсем непохожий голос, и орала, что лучше бы он своих Морозова со Шмидтом изуродовал, чем себя.

Сейчас нашла этот фильм — с огромным трудом — «При открытых дверях», 2-я серия.

Но зато сохранились его живые кадры той поры, спасибо Дирекции «Ленфильма».

Молодой еще, и очень красивый, хоть и с голосом Володи Еремина.

Смотрю на моего молодого красавца, годящегося мне, нынешней, в сыновья, и наглядеться не могу…

Уважаемые коллеги-кинематографисты!

Вновь ММКФ будет проходить в конце апреля, и вновь большинство из вас будут до самого июня думать думу: «Возьмут меня на Кинотавр, или лучше сдаться Павловой в Роспрограммы?».

Сдавайтесь Павловой, пока не поздно, и спите спокойно!

Тем более, что Павлова потом и в Питер на «Виват» возьмет.

Ну, и чтобы два раза не вставать, напоминаю: Разлогов и Павлова — это не один человек, а два разных человека.

И не говорите мне потом: «А я же Разлогову давал!».

Отбор фильмов-участников Российских программ ММКФ объявлен открытым.

Присылайте полный и короткий метр!

В моём детстве все девочки были влюблены в Ихтиандра.

Я никому про свои симпатии не говорила — стеснялась, но я была влюблена в негодяя Педро Зуриту. Вот, хоть тресни: он мне казался и умнее, и красивее, и значительнее, а мрачная его страсть к Гуттиэре меня волновала куда больше, чем те розовые сопли.

Я даже подростком была барышня довольно жёсткая.

Живьем в театре я его впервые увидела на сцене «Современника» в «Обыкновенной истории», а потом спектакль без счету крутили по ТВ, и я всё смотрела и смотрела, и чем больше смотрела, тем пронзительнее воспринимала историю дядюшки Петра Иваныча Адуева.

Как-то вот холодноватый, вроде, МихМих умел цеплять за сердце.

Мне и Дон Жуан его у Эфроса нравился просто очень-очень — хотя обожала в этом спектакле я, конечно, Николая Волкова — как, впрочем, и все. Уж очень велико там было несовпадение видимого с сущим — это потрясало. Но скептического, ироничного героя Козакова тоже любила, да и по смыслу, по человеческому типу, мне такой герой был ближе.

В кино он на меня он огромное впечатление производил не как инфернальный красавец (он и сам был инфернальный красавец — чем тут удивлять?), а как комик.

Это была просто роскошь, просто фейерверк: уморительный Зефиров из «Льва Гурыча Синичкина», придурок-виконт из «Соломенной шляпки», дебильный полковник из «Здравствуйте, я ваша тётя!», 2-Антифол-2 из «Комедии ошибок».

Далеко не каждый красавец мог позволить себе такое, а, главное, умел сделать из себя такое, — а он умел, и как!

Ну и, само собой, его «Безымянная звезда» и «Покровские ворота» — это уже был просто «контрольный выстрел в голову»!

…Я его знала очень давно — так давно, что сама уже не помню, откуда. При каких обстоятельствах мы познакомились, как-то стёрлось из памяти — и хоть тресни. Во всяком случае, я помню его еще молодым и ослепительно красивым.

Впрочем, он красивым был до самого конца.

Мы не были друзьями, и мы виделись очень-очень редко. Но факт знакомства имел место, а исток знакомства затерялся в глубинах памяти…

Я вспоминаю, как сидела на «Женитьбе» Эфроса, где он играл Кочкарева, и от щедрот сделал нам с мужем места в первом ряду (я была на сносях), а потом всё косил на меня со сцены — в ужасе — видимо, боялся, что начну рожать (он же не знал, что я в таком виде на спектакль припрусь)…

МихМих Козаков был последний человек, в чьем исполнении я любила слушать стихи (ой, вру — еще Светлана Крючкова).

Все остальные — были хуже того голоса, который звучит в душе, когда читаешь стихи глазами…

МихМих мне однажды читал стихи на пари, на заказ.

Лет 10 тому назад он выступал у меня на ММКФ, в Белом зале Дома кино, в день юбилея Арсения Тарковского читал его стихи, — имел, как всегда, громадный успех у публики, после которого просто так садиться в машину и ехать домой ему не хотелось. Ему хотелось общаться.

Мы сидели в кафе около Белого зала, болтали о том-о сем, и я спросила МихМиха, не боится ли он во время выступлений забыть часть стихотворения.

Он ответил: «Это невозможно! Это же мой хлеб!».

У него было хорошее настроение, ему хотелось рюмку коньяку.

Мне тоже хотелось, но Маша Чугунова, которая и договаривалась о деталях этого выступления, меня строго-настрого предупредила: ему нельзя ни капли. Не только по медицинским показаниям, хотя он уже был нездоров…

Но ему отказать было невозможно и остановить его было тоже невозможно.

И он взял нам по соточке.

«А хочешь — пари?» — спросил он меня своим волшебным, «старинным», богатым голосом.

Пари — это я всегда.

«Давай так: ты произносишь любую строчку любого стихотворения — он сделал паузу и добавил:

— Ну, приличных, я имею в виду!».

Видимо, он в этом смысле мне не вполне доверял.

— Вот ты произносишь первые слова, а я заканчиваю всё.

— Хочу! — я аж задохнулась от предвкушения, как я его сейчас «уем»!

— На что спорим?

— Нуууу… не знаю…

— Вот что. У меня с собой денег больше нет. Следующую сотку берешь ты, если проспоришь.

А если выиграешь, то тоже ты, а я тебе потом отдам.

— Ну МихМих… ну меня же убьют потом… — заныла я.

— Не бэ. Никто тебя не убьет. Поехали.

И началось!

Он влет подхватывал все, что бы я ни извлекала из глубин памяти.

Он всё — ну абсолютно всё помнил.

И очень быстро — прямо на глазах — пьянел. И от этого становился только азартнее.

Через минут 15 вокруг собралась толпа. Аплодировали. Он толпу не замечал: привык.

Я вообще ничего, кроме него и его голоса, замечать не могла…

Часа два продолжалось это фантастическое пиршество искусства.

Он сам и был — искусство. Настоящее. Большое. Сегодня такого уже не делают.

Я, разумеется, проигралась вдрызг. Соточка. Потом еще одна…

Потом он сказал: «Всё. Хватит. Пора и честь знать».

Встал, пошатнулся, укрепился на ногах и пошел. Я семенила рядом — провожала.

Он был красив необыкновенно. Высок. Прям. Горд.

На прощанье сказал: «Поняла?»

Я кивнула.

Он, уже через плечо, садясь в машину, бросил: «Авось, еще увидимся».

И больше я его живым не видела.

А его голос — волшебный, бархатный, не сегодняшний, продолжает звучать.

Уже без него.

70!

ЭВА

Мне кажется, что в дни моей юности ее обожала вся страна, весь громадный Советский Союз.

От нее словно какое-то сияние исходило, и это было не только сияние её чудесной, нереальной красоты, а еще и чего-то прекрасного, волшебного, нематериального…

После фильма «Звезда пленительного счастья» этот нежный овал лица, эти прозрачные глаза и эти губы-лепестки не сходили с обложек наших журналов, она стала, кажется, третьей иностранкой на моей памяти, по которой сходили с ума и прыщавые юнцы и почтенные отцы советских семейств, — двумя первыми были Анни Жирардо и Анук Эме.

Но думаю я, что Эву тогда полюбили всё же не за красоту, а за это «БилА-не билА! Авос!», и за то, как на коленки уселась в грязь на дороге и заревела…

Когда в середине 70-х мой муж по студенческому обмену съездил в Польшу, и видел ее в театре Юзефа Шайны, зависти моей не было предела.

А еще через пару лет она потрясла нас всех в фильме Ильи Авербаха «Объяснение в любви», и стала уже просто нашим кумиром.

Я об эту пору была далека от всего на свете: у меня только что родился ребенок, я работала мамой 24 часа в сутки, потом началась аспирантура, и я вспомнила о своем былом увлечении Шикульской, лишь познакомившись с Юрой Богатыревым, который первым делом спросил меня, знакома ли я с нею.

Я не была знакома, но он всё равно взахлеб стал про нее рассказывать, и было видно, что она для него не просто партнерша по фильму, а кто-то очень важный в жизни. И так он про нее говорил, что я снова в нее влюбилась. И потом, когда я с кем-то о ней заговаривала на «Ленфильме», все, кто с нею так или иначе соприкасался, — буквально расцветали, стоило лишь упомянуть ее имя.

Было понятно, что она не только красивая и талантливая, но и очень хорошая.

И лишь Авербах на моей памяти всегда избегал разговоров о ней, мрачнел и переводил беседу на другую тему.

Узнав, что я буду вместе с ней работать в жюри фестиваля «Балтийские дебюты», я просто задохнулась от восторга. В самом деле. Мне ужасно хотелось с ней поговорить. А работа в жюри людей всегда очень сближает. И тогда, летом 2010-го, по-человечески мы все меж собой мгновенно подружились и перешли «на ты»…

Хотя в нашем жюри эстетические пристрастия и взгляды на кино у нас всех оказались настолько различны, что когда мы пришли к результату, более или менее приемлемому для каждого, и раздали призы, выяснилось, что каждый — вот буквально каждый член жюри этим результатом в глубине души недоволен.

В этом смысле Эва тогда меня просто потрясла своей независимостью и непреклонностью. Уже все согласились на компромисс, уже все договорились между собой, а она всё стояла на своем. По любой позиции стояла до конца, не пасуя перед большинством…

Впрочем, она меня тогда поразила вообще всем.

И тем, с какой иронией относилась к самой себе — на мой взгляд, совершенно ослепительной, без всяких уколов и подтяжек. Иначе, как «эта старая тётка» она себя не называла, хотя эти её слова возмущали буквально всех и все начинали бурно протестовать, а она расстраивалась: «Получается, что я комплиментов себе выпросила!». Она именно так по-русски говорила: не очень правильно, но очень понятно.

И тем, каким ясным, я бы даже сказала, ярким умом обладает.

И легкостью в общении, контактностью, дружелюбием и какой-то удивительной прямотой и искренностью. На любой вопрос она отвечала всегда открыто и честно, не жеманясь, без этого дурацкого «ноу комментс».

Мы с ней много разговаривали про Авербаха.

Именно тогда я поняла, почему он не любил говорить про нее…

Когда я спросила её о нем, она даже глаз не опустила, сказав: «Он был единственной настоящей любовью всей моей жизни! И он меня тоже любил».

И на вопрос, почему они расстались, тоже ответила грустно, просто и прямо: «Понимаешь… Илья мне всегда говорил: «У нас с тобой — „Варшавская мелодия“ в чистом виде!».

Меня тогда словно ножом по сердцу полоснули.

Я представила себе эту пару, и почти физически почувствовала, что его жизнь точно сложилась бы иначе, будь она с ним рядом. Что многого ужасного в этой его жизни точно бы не случилось: она бы за него горло перегрызла. Да и потом, ведь не только же мы, ведь высокое начальство — и студии и страны — ее тоже обожало. Вон, насколько легче была жизнь Любимова рядом с Целиковской и ее звонками «куда надо»…

И даже последние его дни не были бы так печальны, будь она с ним…

Я позвоню ей, конечно, хотя обычно в такие дни она трубку не берет, прячется от поздравлений.

Ну, пусть хотя бы так — поздравлю любимую мою, чудесную, удивительную Эву.

Эву Шикульску.

Для которой любой юбилей — пустяк, потому что красота и молодость — она в душе, а не в зеркале.

С днем рождения, Эва!

Разгребала мегатонны старых текстов в поисках нужного, и наткнулась на статью, написанную году в 1996-м, для энциклопедии (у меня этих текстов много было написано про всё на свете, а храниться они у меня стали именно с 1996-го, когда я купила себе первый компьютер).

И вот, значит, нечаянно наткнулась на старый текст, который мне сегодня про человека, про давнюю подругу внезапно объяснил гораздо больше, чем я тогда предполагала.

Лар, смотри, что нашла.

 

Гузеева

Актерскую судьбу Ларисы Гузеевой с нечаянной точностью сформулировала трехтомная французская киноэнциклопедия, где Гузеева оказалась единственной упомянутой русской актрисой своего поколения. Расписавшись целым абзацем комплиментов по поводу дебюта Гузеевой в кино, французский автор энциклопедического материала далее меланхолично добавил: «к сожалению, больше в кино не снималась, но мы уверены, что она еще вернется и блеснет своей восхитительной красотой и чудесным талантом».

Свыше 25 киноролей, сыгранных актрисой за последующие 15 лет, для французской киноэнциклопедии не существовали.

Лариса Гузеева и впрямь оказалась жертвой своего невероятно громкого дебюта в «Жестоком романсе» Эльдара Рязанова. Огромный международный зрительский успех экранизации «Бесприданницы» Островского и жестокий критический разгром картины полностью спроецировались на судьбу молодой актрисы, и лишь по истечении времени стало очевидно, что отмеченный критикой недостаток лиризма, «чистой голубизны» в характере Ларисы Огудаловой, которую сыграла Гузеева, был не актерским просчетом, а концептуальным решением.

Если угодно, рядом с великолепным циником Паратовым, которого сыграл Никита Михалков, только такая Лариса — страстная, способная ради любви и убить, и умереть — могла существовать на равных. Нервный темперамент «бесприданницы», её экспансивность и решительность как раз и стали теми ключевыми качествами, которые погубили героиню фильма. Гузеева сыграла не хрупкую беззащитную красавицу, а роковую страстотерпицу, которую не приняла критика, навесившая на неё множество негативных ярлыков.

Фатальную роль в актерской судьбе Гузеевой всегда играло несовпадение внешних и внутренних данных — трогательная красота лирической героини и неожиданно резкий темперамент, природный вкус к характерности. Роли беззащитных жертв, непрерывно предлагавшиеся актрисе после «Жестокого романса», во многом противоречили её актерской природе.

Пожалуй, только Владимир Хотиненко сумел по достоинству оценить эти качества дарования Ларисы Гузеевой, дважды предложив ей острохарактерные роли в своих картинах, и оба раза попавший точно в цель. Эксцентричная шлюха-карьеристка в ленте «СВ. Спальный вагон» на протяжении фильма несколько раз меняла «маски» — от образа строгой чиновной дамы, пуританки, добродетельной жены, спортсменки-культуристки — до разнузданной потаскухи, хищницы, скандалистки и, наконец, обыкновенной ревущей бабы, узнавшей, что слюнтяй-муж изменяет ей с толстой продавщицей.

Актерская свобода, бесстрашие и раскованность Гузеевой в этой роли, где она не побоялась спрятать свою знаменитую красоту под толстым слоем намазанного на лицо крема, воспринимались тогда как неожиданное и оригинальное режиссерское открытие, как нечаянная удача актрисы. Однако роль Зинаиды в нашумевшей «Патриотической комедии» Хотиненко уже совершенно определенно продемонстрировала, что сильная энергетика и острая характерность на грани клоунады — реальные свойства дарования Гузеевой, а не случайная режиссерская находка. В мифологических коллизиях и острых эскападах «Патриотической комедии», в партнерстве с Сергеем Маковецким, Сергеем Виноградовым и Алексеем Серебряковым существовавшая естественно и весело, серьезно и чуточку пародийно, Лариса Гузеева органично вписалась в эту компанию, словно подсказывая и кинематографу, и публике тот круг персонажей и исполнителей, который ей реально близок.

Идеальное амплуа Гузеевой — именно суперсовременная героиня, легко сочетающая в себе изящество облика с мужской силой характера и яркой эксцентричностью его проявлений. В самой модернистской парадоксальности этого сочетания кроется секрет необычной индивидуальности актрисы, так по достоинству и не оцененной кинематографом — просто в силу того, как постепенно скукоживается объем и оригинальность женских характеров в современном кино.

Она была одной из самых красивых актрис в СССР.

И она была очень большой актрисой.

От её Оны в «Никто не хотел умирать» Жалакявичюса у меня просто захватывало дух. А огромная страна по ней буквально сошла с ума после фильма Михаила Ершова «Родная кровь».

Её Джулия Ламберт из фильма «Театр» Яниса Стрейча покорила всех, без исключения: вот уж где открылись такие бездны и такие возможности, о каких мало кто прежде догадывался.

Она и в старости была прекрасна, и играла просто божественно — и у Валерия Тодоровского в «Катафалке» и «Любви», и у Юры Мороза в «Каменской».

Когда-то она была царицей и вела себя как царица.

Но потом всё поменялось.

Во всяком случае — для нее.

…Я гуляла во время «Киношока» по кромке воды в Анапе, глядя себе под ноги. И не видела, что навстречу шла она. Для меня было совершенным шоком, что царица не просто снизошла до меня, но даже — нет, не предложила, а попросила — чтоб я гуляла с ней. И так вот несколько фестивалей кряду я была спутницей ее прогулок. Наверное, еще и потому, что ходить ей уже было тяжеловато, палкой она пренебрегала, а я, взятая под руку, была хоть какой-то (пусть и хлипкой) но опорой.

Так я узнала горестную историю ее постсоветской жизни. Так узнала о поразительной человеческой метаморфозе, приключившейся с ней. Так я узнала, что она приняла православие с именем Елисавета (как моя мама!) и это тоже нас очень сблизило.

Она, как и в былые времена, не терпела никакой фамильярности, и моя робость в общении с ней — даже для меня самой непривычная — её устраивала.

Однажды я сказала ей, что, в общем, не люблю блондинок — как тип красоты. Но есть пара-тройка случаев, когда, помноженная на ум и талант, красота блондинок видна и мне. И что она — первая в этом ряду.

Она засмеялась: «Я всегда знала, что ты — злая». Так она стала говорить мне «ты».

Разговаривая с ней, я забывала, что хожу про кромке воды с легендарной великой актрисой, от роли которой у Жалакявичюса в «Никто не хотел умирать» просто цепенела. Я забывала, что она когда-то была возлюбленной половины огромной страны… Это была просто очень мудрая, много страдавшая женщина.

И у нее была совесть.

А потом она умерла.

Я совершенно неожиданно получила письмо от ее сына, и узнала, что она писала про наши с ней разговоры в своем дневнике… Продолжала разговаривать со мной.

Я ее узнала и полюбила очень поздно, и жалею о том, что мне её так мало было отпущено.

Для меня она так и осталась царицей.

Лишь царицы умеют сами себе говорить правду и гордо нести не только бремя славы, но и бремя осознания собственных ошибок.

Она умела.

Она была царицей. Даже если ее свергли, даже если заставили жить в привратницкой, даже если отрубили ей голову, она не перестала быть царицей. Точно так же, как не стали царицами привратницы, поселившиеся в её чертогах…

Сегодня юбилей Вии Артмане.

…Упрямый и несговорчивый, С. Ф. Бондарчук долго не мог смириться с его отказом сыграть князя Андрея в «Войне и мире». И на Стриженова давили — да еще как.

Но он сказал: «Не хочу» — и точка.

Бондарчука можно упрекнуть в чем угодно, но только не в отсутствии чутья на актера. И если он хотел именно Стриженова на роль Болконского (и долго уговаривал, хотя совсем не склонен был цацкаться с артистами), то, значит, видел именно такого. И как это выглядело бы в антиномии «Князь Андрей — Анатоль» можно только догадываться. Да и Стриженов был бы сыном Кторова куда больше чем Тихонов. Весь фильм мог бы быть другим…

Он был первым красавцем нашего кино.

Он был романтическим героем номер один, без конкуренции, сколько бы сейчас это ни пытались отрицать.

Он был олицетворением породы и аристократизма.

Он всегда был язвителен и колюч.

У него всегда был тяжелый характер.

И немыслимые для актера личная независимость и чувство собственного достоинства, стоившие ему карьеры.

Он отказался от стольких и таких ролей, что хватило бы на пару полновесных звездных карьер.

Но его «Нет!» всегда было окончательным: он не жеманничал, не кривлялся, не торговался. Он просто отказывался. Почему — не важно. Говорил: «Не хочу!», да и всё.

Кто видел его в «Оводе», в «Хождении за три моря», в «Сорок первом», в «Звезде пленительного счастья», знают, какого масштаба и темперамента это актёр.

Он родился 90 лет тому назад в Благовещенске, и, если честно, меня всегда удивляло, почему именно отсюда родом были самые строптивые — он, Валера Приёмыхов, Леонид Гайдай, Виталий Мельников.

Он был и остался в актерском цехе совершенно особенным.

К нему можно относиться по-разному, но невозможно отрицать, что таких как он не было и в момент пика его славы, и нет сегодня, и не будет, видимо, уже никогда.

С юбилеем, Олег Александрович!

 

 

Страница 1 из 9

Темы

Крошка-енот Игорь Владимиров РосПрограммы ММКФ Юрий Никулин Автор: Юрий Павлов Алексей Балабанов   Блог Борис Хлебников Алиса Фрейндлих Наталья Пушкина Ленфильм Радио Кира Муратова БДТ Отар Иоселиани Наше кино Андрей Петров Олег Басилашвили Пушкин Михаил Козаков Николай Лебедев Расписание РосПрограмм Автор: Ирина Павлова Иосиф Кобзон Текст Андрей Тарковский Дом кино Бернардо Бертолуччи Лекции Юрий Богатырев Федерико Феллини Карен Шахназаров Мировое кино Николай Еременко Илья Авербах Авдотья Смирнова Публичные встречи Георгий Товстоногов Квентин Тарантино Людмила Гурченко СМИ о нас Франко Дзеффирелли Эва Шикульска Олег Стриженов Вия Артмане ТВ Коронавирус Андрей Звягинцев Светлана Крючкова Марчелло Мастроянни Римма Маркова Лариса Гузеева Футбол Видео Фото Ефим Копелян Публикации в СМИ Елена Соловей День Победы Мастерская Первого и Экспериментального фильма Автор: Марианна Голева Круглый стол Анатолий Эфрос Никита Михалков Евгений Леонов Павел Лебешев Юрий Павлов Алексей Герман Кинофестивали

04.04.2018 Блог

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Обо мне Павлов О проекте Видео | Лекции
Тексты | Публикации в СМИ | Блог
РосПрограммы ММКФ

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Аккаунты проекта в соцсетях: