Я завтра с ними не пойду. Я ни с кем не пойду. И мне от этого стыдно и больно.

Мой отец, 21-летним лейтенантом, выпускником артиллерийского училища, попал в часть под Ровно за неделю до войны. Так что на фронт ему уходить не пришлось — фронт сам к нему пришёл.

Их батарею должны были отправлять в летние лагеря на учения. Пушки подготовили к транспортировке. Были сняты, отдельно упакованы, соскладированы прицелы. Упакованы и еще не соскладированы боевые снаряды.

Так и встретили войну 22 июня.

Палили без прицелов в белый свет, как в копеечку, на удачу: попадут — не попадут… Потом научились целиться через ствол — под огнём учились.

Перемещались на восток — «выравнивали линию фронта».

Повоевал папа так вот до 17 августа 41-го, его батарея была «счастливой»: до августа дожили 2 человека. В других — выкосило вчистую.

За день до переформирования папе раздробило ступню, а заряжающему осколок попал под легкое. Заряжающий вытащил лейтенанта в санбат.

Папа выжил, заряжающий умер в санбате. С родителями заряжающего папа поддерживал связь до самой их смерти.

Ордена и медали догоняли его по госпиталям. Папа каждый раз удивлялся: отступающим особо на награды не расщедривались. Видимо, он не просто так отступал, но про подвиги свои он не рассказывал: говорил «стреляли и стреляли, что рассказывать…».

Он в госпиталях провел что-то больше полутора лет: доктора жалели молоденького лейтенантика 21-го года отроду, и пытались максимально сохранить ему ногу. В результате эту ногу ему резали 16 раз, и дорезали в конце концов почти до паха, он прошел все стадии газовой гангрены и чудом выжил, хотя могли с самого начала оттяпать по колено, и через пару месяцев отец был бы уже здоров.

Откочевав так по госпиталям, отец, после 16 операций, остался 22-летним инвалидом и начал жить сначала…

Мы с братом, малышами, играли его медалями и орденом, а потом потеряли их.

И документы куда-то подевались — родители не особо тщательно свои наградные документы хранили: тогда за них, кажется, ничего не полагалось, а если и полагалось, то они не любители были ходить и требовать льготы: отец был инвалид без ноги, ему каждый год приходилось проходить ВТЭК, и его доктор, смущаясь этой чьей-то глупости, всякий раз горько шутил: «Ну что, нога еще не отросла?».

Отец отшучивался: «Жду!».

Про свой последний бой отец говорил так: «Всех поубивало, остались вестовой, заряжающий раненый, да я, лейтенант. И так мне показалось обидно и унизительно вот так вот сдохнуть тут без толку и смысла, что мы втроем вытолкали на бруствер эту нашу пушку без прицелов, и прямой наводкой стали жарить, пока нас всех не поубивают. Ну, вестового убило, меня ранило, а заряжающий, который меня до санбата дотащил, умер в санбате от потери крови».

Папа на мои настойчивые расспросы сказал, что из их полка выжили 3 человека — лейтенант (он сам), майор и полковник. Все калеки. Это папины слова, не мои.

А на вопрос, что на войне было самым страшным, папа неизменно отвечал: «Погибать в 41-м, когда не знали, чем всё кончится… В 45-м погибать было обидно, а в 41-м — страшно…».

Он о своих наградах не говорил, а я и не спрашивала….

Из папиного наградного дела, которое я в прошлом году нашла на сайте «Подвиг народа»: «Во время боя личным почином выбросил орудие (батарею) на открытую позицию и расстрелял в упор наступающего противника и его технику; командуя подразделением, уничтожил противника превосходящей силы».

Спасибо огромное тем, кто сделал этот сайт!

Мама в 10-м классе получила похоронку на своего отца, моего деда, и сразу же пошла в военкомат.

Мама моя была очень маленькая, совсем миниатюрная (158 см, 45 кг) и очень смешливая — я в этом смысле в неё.

Она начинала смеяться по любому поводу — всегда, взахлёб, до самой старости.

И однажды в День Победы, в застолье (я еще маленькая была, но за стол меня пускали), что-то бабы разговорились про предвоенную обувь, которая казалась им очень красивой.

И вдруг мама моя зашлась от хохота. И рассказала, как ей выдали шинель и сапоги на складе. Ну, шинель, ясен пень, сантиметров 20 тянулась шлейфом по полу — но это можно было обрезать. А вот в сапог она вставила сразу две свои тощенькие ноги 34 размера и скакала в этом сапоге по складу (ей восемнадцати не было), а тётка-кладовщица села на пол со смеху и тихо стонала: «Господи, каких только дур воевать посылают!».

Правда, маму никто не посылал, она пошла добровольцем.

Ее по малолетству направили в школу связистов, а в начале 42-го, в возрасте 17 с половиной лет, она попала в полк связи в Москву.

Ездила на фронт — «инструктором по установлению связи», дважды попадала под артобстрел, но прошла всю войну без царапинки.

Самое страшное, как она рассказывала, случилось во время второго артобстрела, когда рядом с ней погиб пожилой боец-связист. Она дурочка еще была, не поняла, что он убит, думала, что ранен, и вытащила тело здоровенного бойца с линии фронта в санбат — 4 километра волокла. Плакала и тащила.

Рост мамы был 158, вес 45. 18 лет. Ребенок.

После этого у нее до конца войны не было месячных и доктора говорили, что детей не будет никогда. Но она родила меня и моего младшего брата — в возрасте уже под 30.

Мама была демобилизована в марте 45-го, рассказывала, что ей, девочке, тыловики потом часто говорили, что она — ППЖ.

Она долго не понимала, что это такое: она была из женского полка, и их от всей этой грязи оберегал пожилой майор, как она потом узнала, профессор-физик Ленинградского университета. Он этим малявкам был отцом. И вот: пожилым она называла человека 44-х лет…

Для меня есть что-то глубоко символичное в том, что смертельно раненый боец тащил и вытащил своего командира, моего отца, и в том, что крохотная девчонка-сержант, моя мать, тащила и вытащила своего бойца. Их никто не заставлял это делать — никакие заградотряды — только совесть, и всё.

Мамин отец, мой дед, был командиром батальона ополчения, погиб в 49 лет.

Младший брат отца, Володя, школьником оказался в оккупации, призван был сразу после освобождения Украины, от него пришло 4 письма, последнее откуда-то из Хорватии. Потом пришла похоронка. Место захоронения известно, я там была.

Володя погиб, совершив личный подвиг: тело 20-летнего мальчика было найдено в окружении убитых им шестерых матерых эсэсовцев — так написано в документе, который я нашла на сайте «Подвиг народа». Думаю, семья об этом так и не узнала; по крайней мере, никто раньше мне об этих подробностях гибели Володи не говорил.

Бабушка, мать отца моего, мне, безмозглому дитю, рассказывала: «Я их всех не смогла на войну проводить: Коля ушел воевать из Туркмении, Ваня — прямо из института, Вася, отец твой, где служил, там и войну встретил, девочки (Катя и Нюся) тоже уехали раньше, и только Влодека (Володю) сама провожала… Да видно, рука у меня тяжелая была: все вернулись, а он — нет…». Она не плакала (я вообще железную свою бабушку до сих пор не могу себе плачущей представить). Просто она когда рассказывала, начинала левой рукой бить правую, «тяжёлую»…

Старшие папины братья — Николай и Иван — воевали на Украине, потом их пути разошлись. Дядя Коля довоевал до Секешфехервара, где был ранен и отправлен в тыл, а дядя Ваня дошел до Кенигсберга и там застрял надолго: его там оставили уже как специалиста, а его часть ушла на Берлин, о чем он всегда сокрушался.

Одна из сестер отца, самая старшая, Екатерина, директор школы, была откомандирована в РОНО, занималась эвакуацией школ, а потом организацией санитарного поезда, с которым всю войну и ездила — политруком (вспомните фильм «На всю оставшуюся жизнь»), а сестра Анна, тоже учительница, эвакуировалась вместе со своей школой, и в эвакуации возглавила детский дом и школу-интернат для девочек. После гибели Володи, которого все любили, Анна, тётя Нюся, отправилась к сестре Кате и стала санитаркой на том же санпоезде, до конца войны.

А у Юрки отец, танкист, участвовал в Параде Победы на Красной площади (мы еще смеялись всегда, когда по телику хронику этого парада смотрели, пытаясь угадать, в каком он танке сидит). А мать Юрина блокадница была, 14 лет ей было в 41-м.

Я до сей поры не примирилась ни со смертью отца — 32 года тому назад, ни со смертью мамы 10 лет тому.

Они были оба замечательные. С фантастическим чувством юмора и таким же высоким чувством собственного достоинства.

Я люблю и уважаю своих родителей и учителей. И безымянные могилы. И Пискаревское кладбище. И освобождение Освенцима.

Мой папа, которому был 21 год, и моя мама, десятиклассница, 18-летний сержант-инструктор, были дети. И они, дети, выиграли эту войну.

Они все — мои фронтовики, мой личный Бессмертный полк.

Любимые мои — папа, мама, дядя Володя, дядя Коля, дядя Ваня, тётя Катя, тётя Нюся, мамин папа — дедушка, которого я никогда не видела, — всех вас с Днем Победы!

Спасибо вам, родные мои!

И пожалуйста, простите нас за то, что мы вас не заслуживаем.

  • старший сержант ЮРИЙ НИКУЛИН,
  • лейтенант ПЕТР ТОДОРОВСКИЙ,
  • гвардии рядовой МИХАИЛ ПОГОРЖЕЛЬСКИЙ,
  • гвардии старший лейтенант ЗИНОВИЙ ГЕРДТ,
  • рядовой разведроты МИХАИЛ ПУГОВКИН,
  • капитан ВАСИЛИЙ ОРДЫНСКИЙ,
  • боец народного ополчения ЕФИМ КОПЕЛЯН,
  • майор ГРИГОРИЙ ЧУХРАЙ,
  • гвардии капитан БОРИС ИВАНОВ,
  • рядовой саперного батальона АЛЕКСАНДР ВОЛОДИН,
  • гвардии капитан ВЛАДИМИР БАСОВ,
  • гвардии старшина АЛЕКСЕЙ СМИРНОВ,
  • старший сержант АНАТОЛИЙ ПАПАНОВ,
  • боец народного ополчения ВИКТОР РОЗОВ,
  • старший лейтенант ВАСИЛЬ БЫКОВ,
  • гвардии младший сержант ИННОКЕНТИЙ СМОКТУНОВСКИЙ,
  • старший сержант ЮРИЙ КАТИН-ЯРЦЕВ,
  • лейтенант ВЛАДИМИР ЭТУШ,
  • рядовой ЛЕОНИД ГАЙДАЙ,
  • гвардии сержант РУБЕН АГАМИРЗЯН,
  • сержант ВЛАДИСЛАВ СТРЖЕЛЬЧИК,
  • боец народного ополчения, санитарка ВАЛЕНТИНА ТЕЛЕГИНА,
  • рядовой ВИКТОР АСТАФЬЕВ,
  • старшина разведроты ИВАН ЛАПИКОВ,
  • старший лейтенант мотострелковой бригады ЮРИЙ ЛЕВИТАНСКИЙ,
  • штурман бомбардировщика, капитан РОСТИСЛАВ ЮРЕНЕВ,
  • младший лейтенант ГЕОРГЕ ГЕОРГИУ,
  • автоматчик разведроты, ефрейтор ДАВИД САМОЙЛОВ,
  • рядовой разведроты партизанского отряда АЛЕСЬ АДАМОВИЧ,
  • военный корреспондент ИРАКЛИЙ АНДРОНИКОВ,
  • подполковник СЕРГЕЙ СМИРНОВ,
  • лейтенант ФЕДОР ХИТРУК,
  • фронтовой кинооператор, старший сержант ЕВГЕНИЙ ШАПИРО,
  • рядовой ЛЕВ АТАМАНОВ,
  • младший сержант ИВАН КОСЫХ,
  • старший сержант СЕРГЕЙ МИКАЭЛЯН,
  • старший лейтенант авиации ВЛАДИМИР ГУЛЯЕВ,
  • лейтенант ЕВГЕНИЙ ВЕСНИК,
  • фронтовой кинооператор, старший политрук РОМАН КАРМЕН,
  • стрелок-радист истребителя ЛЕОНИД КАЛАШНИКОВ,
  • гвардии рядовой МИХАИЛ ГЛУЗСКИЙ,
  • младший политрук ЮРИЙ НАГИБИН,
  • старшина флота ГЕОРГИЙ ЮМАТОВ,
  • рядовой АЛЕКСАНДР АЛОВ,
  • санитарка, ефрейтор медслужбы ЭЛИНА БЫСТРИЦКАЯ,
  • майор авиации ЯН ФРИД,
  • гвардии старшина авиации НИКОЛАЙ ГРИНЬКО,
  • младший лейтенант НИКОЛАЙ ЕРЕМЕНКО (ст),
  • гвардии лейтенант авиации ВЛАДИМИР КАШПУР,
  • рядовой ВЛАДИМИР САМОЙЛОВ,
  • гвардии капитан ВИКТОР НЕКРАСОВ,
  • лейтенант ЕВГЕНИЙ МАТВЕЕВ,
  • лейтенант АЛЕКСЕЙ МИРОНОВ,
  • старший сержант ВЛАДИМИР ЗАМАНСКИЙ,
  • сержант ПАВЕЛ ВИННИК,
  • старший сержант ЕВГЕНИЙ БУРЕНКОВ,
  • ефрейтор СЕРГЕЙ КОЛОСОВ,
  • старший сержант НИКОЛАЙ ПРОКОПОВИЧ,
  • старший политрук ДАНИИЛ ГРАНИН,
  • гвардии лейтенант АНДРЕЙ ЭШПАЙ,
  • гвардии младший лейтенант БОРИС ВАСИЛЬЕВ,
  • старший лейтенант, командир разведроты АЖДАР ИБРАГИМОВ,
  • рядовой АЛЕКСЕЙ ВАНИН,
  • капитан ГАБРИЕЛ ЭЛЬ-РЕГИСТАН,
  • лейтенант ЯКОВ СЕГЕЛЬ,
  • боец народного ополчения ИГОРЬ ВЛАДИМИРОВ,
  • подполковник КОНСТАНТИН СИМОНОВ,
  • гвардии старшина флота ГУРГЕН ТОНУНЦ,
  • лейтенант НИКОЛАЙ ЗАСУХИН,
  • командир противотанкового взвода ГЕОРГ ОТС,
  • гвардии старшина НИКОЛАЙ ТРОФИМОВ,
  • командир пулеметного взвода народного ополчения ФЕДОР НИКИТИН,
  • командир зенитного орудия, сержант ОТАР КОБЕРИДЗЕ,
  • сержант НИКОЛАЙ БОЯРСКИЙ,
  • рядовой разведроты СЕМЕН ФРЕЙЛИХ,
  • лейтенант ВЛАДИМИР ЧЕБОТАРЕВ,
  • старшина СЕРГЕЙ БОНДАРЧУК,
  • гвардии старшина ЮРИЙ БОНДАРЕВ,
  • рядовой БУЛАТ ОКУДЖАВА,
  • стрелок-радист истребителя АЛЕКСАНДР ВОКАЧ,
  • младший политрук ЕВГЕНИЯ КОЗЫРЕВА,
  • ефрейтор СЕРГЕЙ ГУРЗО,
  • старший лейтенант, командир разведроты ТЕОДОР ВУЛЬФОВИЧ,
  • боец народного ополчения ЛЕОНИД ОБОЛЕНСКИЙ,
  • военный корреспондент ЕВГЕНИЙ ГАБРИЛОВИЧ,
  • старший сержант ЯН ФРЕНКЕЛЬ,
  • рядовой ПАНТЕЛЕЙМОН КРЫМОВ,
  • гвардии младший сержант НИКОЛАЙ ПАСТУХОВ,
  • гвардии лейтенант ВАСИЛИЙ КОРЗУН,
  • младший лейтенант авиации ВАЛЕНТИН ЗУБКОВ,
  • ефрейтор НИКОЛАЙ ЗАСУХИН,
  • старший сержант-десантник РОМАН КАЧАНОВ,
  • рядовой ГЛЕБ СТРИЖЕНОВ,
  • рядовой ОЛЕГ ГОЛУБИЦКИЙ,
  • военный корреспондент АЛЕКСЕЙ КАПЛЕР,
  • майор ЮРИЙ ОЗЕРОВ,
  • старшина разведроты ПАВЕЛ ЛУСПЕКАЕВ,
  • рядовой ПЕТР ГЛЕБОВ,
  • гвардии рядовой СТАНИСЛАВ РОСТОЦКИЙ.

Я совсем не помню, как Шура появился в моей жизни.

Вот, обычно первая встреча запоминается, а тут — полное ощущение, что он был со мной всегда.

С нами.

Кажется, Юрка нас познакомил.

Павлов был персонаж довольно бесцеремонный, а Шура, наоборот, очень церемонный. Он со всеми — включая близких друзей — был «на вы». Но Павлов этого словно и не замечал, и, на правах чуть более старшего, преспокойно тютоировал Шурочку, и тому пришлось сломать себя и перейти с нами «на ты».

Так оно навсегда и осталось, и я подозреваю, что мы с Павловым были в числе тех — не более 10 человек на всём белом свете — кто был с ним «на ты», Шуру называл Шуркой, а он нас — Иркой и Юркой. Ну, или Шурочка — Ирочка — Юрочка.

Когда как.

Из-за этого, вероятно, и возникла в наших отношениях та простота, уютность и домашность, какой Шура обычно старался с людьми избегать.

Однажды мы сидели в ленфильмовском кафе и болтали — с Шурой всегда было интересно болтать, поскольку был он блестяще умен, и даже смолоду невероятно, нереально образован — так вот, болтали мы о том о сём, и я спросила его, что он заканчивал.

Шура сказал: «Ничего!».

В советское время представить себе человека нашего круга, который ничего не заканчивал, было невозможно. Все заканчивали хоть что-то, и по тому, что именно заканчивали, мы друг друга на первых порах знакомства и мерили.

Мы с Павловым — на тот момент оба уже с аспирантурой за плечами — вытаращили глаза.

И он нам рассказал, что начал было учиться в институте, но внезапно образовалось столько всего интересного в жизни, что он на это образование забил, и занялся интересными делами.

Такой вот абсолютной личной независимостью от общепринятого (при абсолютной же комильфотности) Шура всегда отличался от всех наших знакомых.

Потом, много лет спустя, когда я позвала его в жюри своего питерского фестиваля, и он согласился, директриса фестиваля, Людмила Томская, которая всегда крайне строго и ревниво следила за соблюдением дресс-кода и вообще «питерского стиля», даже не обратила внимания на то, что Шура, член жюри, выходит на сцену БКЗ в мятых штанах и зелёной вязаной кофте. Как будто так и надо, как будто он — в смокинге.

Она его полюбила буквально с первого взгляда — хотя он вовсе не был кинозвездой и она вообще толком не понимала, кто он такой — а вот сразу решила для себя, что Шура — очень важный и знаменитый, и если её спрашивали «а это кто?» — Люда вытаращивала на спрашивающего глаза и говорила: «Тимофеевский!», словно это должно было вопрошающему всё сразу объяснить, словно он был Брэд Питт.

Переспрашивать Люду было опасно для жизни, никто и не переспрашивал. И после того фестиваля она приглашала его на каждый следующий — просто так, гостем: «Шурочка, я всегда вас рада видеть — ничего не делать, просто приезжайте и всё!».

А в другой раз мы снова сидели втроём в какой-то питерской кофейне, и тут выяснили, что мы с Павловым любим и умеем играть в преферанс. Шура страшно загорелся: он тоже любил, но играть ему было не с кем.

Мы назначили рандевушечку у нас в пятницу, они с Павловым набрали винища, я чего-то наготовила (котлет, кажется; Шура поесть любил, был гурман, но и простую пищу уважал, и котлеты мои сильно нахваливал), и уселись мы на нашей кухне играть (родители с ребенком были на даче и нам никто не мешал).

Вдруг посреди пули они с Юркой решили посмотреть телевизор, включили — а там футбол, чемпионат мира. Они оба в футболе ни бельмеса не понимали тогда, но немедленно увлеклись, пулю отложили в сторону, и начали орать. Там играл Рууд Гуллит, как сейчас помню, а значит, шёл 1988 год.

Боже, как же они орали. Я говорила: «Шура, ну Павлов — босяк, ладно; но ты же — потомственный интеллигент с родословной, как ты себя ведешь?!». Шура и Юра смотрели на меня как на насекомое, и я стала орать вместе с ними. В результате мы втроём нажрались, мосты развели, Шурка остался ночевать у нас в детском кресле-кровати (не понимаю, как он там уместился — он всегда был огромный — но уместился).

Утром они опохмелились и преспокойно продолжили писать брошенную вчера пулю…

А в фоновом режиме мы разговаривали про живопись и про античную скульптуру, потом перешли на Микельанджело, потом сплетничали про Ленфильм, потом — про новые фильмы. Это и была у нас бытовая болтовня. А вовсе не мытьё костей, как сегодня.

Хотя, кстати, с Шурой и сплетничать тоже было интересно. Он про то, кто с кем развёлся и кто на ком женился, разговаривал с таким же упоением, как и про античность и про Микельанджело.

Ему просто было интересно всё — вообще всё.

Он бывал в своих оценках часто парадоксальным, всегда тонким, а подчас — во времена молодости больше, с годами меньше — и весьма жёстким и язвительным. Но, в отличие от большинства коллег, никогда целью его оценок не было желание оттоптаться. И уж тем паче — из-за несовпадения во взглядах. Только по существу предмета — и никак иначе.

Я, с момента своего появления в фейсбуке в 2011 году, всегда сразу высматривала, лайкнул Шура мой текст или нет. Вот, конкретно он. И очень расстраивалась, если не лайкнул. А уж когда хвалил — прыгать была готова. И Юра, когда Шура похвалил его «Дикарку» сиял потом целый день… Последний Шурин лайк на моей странице был в день его смерти. За несколько часов…

В определенные моменты жизни Шура имел возможность добывать людям приличные места и должности с приличными окладами или гонорарами. Но вот ведь какая штука: ему обязаны были многие, а он сам мало кому. Он о своих благодеяниях никогда никому не напоминал — и люди о его благодеяниях нередко забывали. Он не роптал и не сердился. Царственное благородство было у него в крови.

К счастью или к несчастью, но мы с ним никогда не работали вместе, и потому наша дружба никогда не была зависима от внешних обстоятельств, от того, кто кому кем приходится, кто кому чего должен. В те времена, когда мы встречались часто, чуть не постоянно, отношения были достаточно легкомысленными (да мы и сами были молоды и легкомысленны), с годами стали встречаться редко — больше переписывались или перезванивались, а отношения почему-то становились всё более близкими и доверительными. Так тоже бывает.

Я очень любила с ним говорить о религии и о Боге. В том, как он понимал и думал про Бога — тонко и пронзительно, одновременно и с чувством глубокого внутреннего покоя и с каким-то щемящим тайным чувством вины — было что-то на редкость настоящее, подлинное, совершенно не показное…

Он был на удивление раним и беззащитен.

Внешне он выглядел вполне монументально: спокойным, уравновешенным, ироничным. Свою обиду и растерянность, свою уязвимость никому не показывал.

А на самом деле он, словно доброе дитя, вообще не понимал, как реагировать на хамство. На жлобство. На нетерпимость. Он говорил, что искренне завидует мне, которая умеет клацнуть зубами так, что охота хамить мигом отбивается. Да, я сейчас тоже ослабела, и, бывает, пасую перед хамами; но до конца о том, что были когда-то и мы рысаками, не забываю — и потому периодически от меня отскакивают те, кто по неосторожности слегка забылся.

А вот Шура так защищаться не умел, и страдал от этого безмерно. Он время от времени писал мне в личку: «Ирка, ну это уже просто пиздец какой-то, посмотри, я же написал совершенно вегетарианский пост! Почему эти люди так реагируют?!».

Я отвечала: «Шур, ну сколько раз тебе говорить — закрой комменты от праздношатающихся! А хамов — бань. Ну, пожалей же себя, наконец!».

Шурин ответ бы примечателен: «Конечно, ты права, надо банить. Просто наше поколение очень трепетно относится к свободе слова — слишком долго мы страдали от ее отсутствия. Поэтому я даю возможность высказаться всем и обо всем. Я не вижу беды в обсуждении любого вопроса, от некоторых тестов, правда, блевать тянет: я понимаю, гигиена необходима. Но поделать с собой ничего не могу».

Сейчас о нём многие пишут, как о некоем культурном феномене, а как по мне — вот эти его трепетность и нежность и были его сутью. Про культуру сегодня умеют неплохо поговорить и самые отчаянные, омерзительные социал-дарвинисты, а в нем его светлая душа была куда важнее всего остального.

Хотя, про культуру он понимал, как мало кто, и знал её, как мало кто.

Мы с Павловым и Алей Чинаровой собрались на 2013 НГ в Италию. Специально так, чтобы вне сезона: строго по музеям. Флоренция, Венеция, Рим.

Так-то мы в Италию наезжали время от времени, по разным причинам и в разные места. Но всякий раз останавливались в ступоре перед ордами туристов, и в очереди вставать не хотели.

И потому всяческой архитектуры мы в Италии насмотрелись всласть, а вот насчет художественных галерей такой же насмотренностью похвастать не могли.

Шура — который Италию превосходно знал и любил, а в Риме вообще чувствовал себя, как в собственной квартире, — составил мне по телефону и по почте подробную локацию, логистику, откуда куда и как переезжать, переходить, что за чем смотреть, где в Риме можно пойти на Рождественскую службу, а на следующий день мы договорились встретиться в ресторанчике (о, как мы гордились, когда он сказал, что не знал найденный нами чудесный ресторанчик Тритоне!).

И вот, мы уже обошли всё, что было возможно обойти за 4 дня во Флоренции, и за 4 дня в Венеции, и за 3 дня в Риме — Ватикан, вилла Боргезе и всё такое, — а в предпоследний римский день встретились с ним в Тритоне, пообедали и пошли гулять.

Он вёл нас теми маршрутами, которые мы уже прошли и считали обследованными. Но он заводил нас в церковь, в которую мы не заходили, включал свет (он знал, где расположены выключатели), и мы обнаруживали мини-выставку Караваджо, причем, картин, являющихся собственностью собора и никогда не покидавших его стен.

А в другом — микельанджеловского Христа, несущего крест. Или сворачивал в какой-то дворик, а там прямо на доме были потрясающие фрески, или поразительный фонтан с историей… И всё время рассказывал и рассказывал, и мы взахлеб могли спорить про то, какая Пьета Микельанджело лучше, и про то, какие есть смешные картины выдающихся мастеров в венецианском дворце Дожей… Могли перескочить на обсуждение новых фильмов, а потом опять вернуться к Тициану.

Культура была содержанием жизни Шуры.

Он был римский патриций, который с разной степенью капризности или властности выбирал себе сегодняшних любимцев, а завтра фавориты менялись (но прежние не были забыты и тоже оставались любимыми)…

Стало темно, но он нас всё вёл и вёл, и всюду знал где и какую кнопочку нажать, чтобы стал свет…

Я бесконечно могла бы о нем рассказывать, там граней было превеликое множество, как на тщательно ограненном алмазе…

Но вот это для меня на сегодня в моих воспоминаниях о нём главное: «он знал где и какую кнопочку нажать, чтобы стал свет».

А под катом еще одна история — я это написала давно. И это — тоже о Шуре.

Вчера, 12 апреля, в день космонавтики, Ефиму Захаровичу Копеляну исполнилось 108 лет.

Когда он умер, ему было всего 63 и он казался мне старым…

Вспомнила один вечер в БДТ.

Приятель, учившийся несколькими курсами старше, театровед-болгарин Орлин Стефанов, стал зав. отделом болгарского журнала «Театр» и попросил меня сделать интервью с Ефимом Захаровичем Копеляном.

Я только что перешла на третий курс, и страшно трепетала. Составила себе список вопросов. Ефим Захарович снимался на разрыв аорты, практически все время ночевал не дома, а в Красной стреле.

Сначала отнекивался: «Ну, мася, ну некогда же мне». Потом смилостивился:

— Ладно, приходи на «Луну для пасынков», сиди в гримерке, я перед спектаклем, в антракте и после тебе что-нибудь расскажу.

Перед спектаклем поговорить почти не удалось: всё время кто-то забегал. Наконец, всё устаканилось, но времени было мало, а Е.З. отвечал обстоятельно и подробно. И потому, когда раздался очередной стук в дверь, раздраженно рявкнул: «Кто там еще?».

Это была актриса Ира Лаврентьева, тогда восходящая звезда (так толком и не успевшая взойти), его партнерша по спектаклю.

Она не ожидала такой реакции и нерешительно остановилась на пороге.

Е.З. смутился: «Извини, Ириша, мы тут работаем маленько».

Ира застенчиво промямлила, что принесла долг — 10 рублей.

Тут смутился уже Копелян: отчего-то ему стало неловко, работа остановилась, он стал мне объяснять, как нелегко живется этой красивой и талантливой молодой женщине… А там уж и костюмерша привезла вешалки: одеваться.

Я сидела в гримерке и слушала по трансляции спектакль, который знала наизусть. По радио внезапно открылись новые акценты: его Джим Тайрон внезапно оказался куда менее брутален и куда более закомплексован, чем представлялось из зала, когда внушительная личная харизма Е.З. эти черты персонажа несколько подавляла… А отчаянная тоска Тайрона по «утраченному раю» была еще пронзительней.

Е.З. ни на секунду не сходил со сцены, и в гримерку в 1 акте не возвращался. Пришел только в антракте. Уже позабыв, что я там жду. Сказал: «А… Забыл. Пойди в буфет, кофейку выпей, я сейчас передохнуть должен. После спектакля договорим!». Его белая рубаха была насквозь мокрой. Он задыхался. (Это к вопросу о том, как в прежние времена «тратился» актер на сцене).

Примчалась костюмерша, привезла костюм-дубль.

Я ушла в буфет.

Вернулась, когда прозвенел 3 звонок, и Е.З., переодетый, с освеженным гримом, уходил из гримерки. Он уже повеселел, и даже подмигнул мне.

Во 2-м акте он дважды забегал: менял мокрую рубаху.

После спектакля он был выжатый как лимон, и я было сказала, что давайте отложим, но он замотал головой и честно продолжил работу со мной, задержавшись где-то минут еще на 40.

Проходивший мимо, уже одетый в цивильное, дядя Коля Трофимов заглянул — вытаращил глаза: «вы чего тут делаете?».

Мне стало совестно. Я быстро «свернула лавку».

Мы простились на выходе из театра.

Через неделю снова пришла, только уже после репетиции, и принесла готовый текст на подпись. Отсидела большой прогон потрясающих «Трех мешков сорной пшеницы» (он успел еще сыграть премьеру, а потом умер и его в спектакле заменил Лавров).

Копелян был весел, настроен был балагурить.

Он читал и приговаривал: «Скажи на милость, какой я умный, оказывается!».

Голос Копеляна за кадром.

Сегодня, с Лазаревой субботы на Вербное воскресенье, скоропостижно умер один из самых прекрасных людей на свете.

Не стало одного из самых светлых, точных, проницательных умов, нежного, трепетного сердца.

Мы должны были встретиться и посидеть в ресторанчике вечером в день показа фильма, на который мне была заказана рецензия.

Шура ждал меня, а фильм сильно задержали, он закончился очень поздно, и я не пошла.

Написала, что не успеваю, а он мне ответил — ну, не страшно, в другой раз.

Шурочка, любимый, если бы я могла знать, что другого раза не будет!

Господи, прими к Себе душу добрую, христианскую, православную.

Будь к ней милостив, добрый Господи, прости все прегрешения — вольные и невольные.

На одно имя станет теперь короче моя вечная заздравная записка в храме, на одно имя длиннее — поминальная.

Теперь навсегда…

12.04.20 08:17

…Не успела открыть глаза, как в голове сразу мысль: Шуры больше нет…

Эта ужасная робкая надежда, что всё это мне приснилось, и я сейчас ему позвоню, и скажу: «представляешь, Шурка, мне приснилось, что ты умер»…

А он мне ответит: «это к долгой жизни»…

Помнишь, Шурочка, ты мне говорил, чтоб я не убивалась по поводу Юриной неготовности к смерти, что Господь к Юре милостив — что смерть его была мгновенным переходом, а не долгим угасанием. Ну вот, ты и себе получил точно такую же…

Жизни Вечной тебе, дорогой мой.

Я за все 33 года знакомства с тобой даже представить себе не могла такого несчастья — что когда-нибудь останусь без тебя…

Михаил Брашинский написал: «а, может, всё это про медленность? Про то, чтобы научиться снова всё делать медленно и неправильно, как надо, — любить медленно, думать медленно, ходить медленно, смотреть медленно, еду готовить медленно, есть медленно. Спешить-то куда?»

Я себя ловлю на том же.

У меня куча фильмов, присланных мне по ссылкам, которые я раньше быстро-быстро бы разметала, глядя одним глазом. А сейчас смотрю медленно, вдумчиво, с карандашом в руке (а нетерпеливые авторы мне уже барабанят в личку!).

Я отложила в сторону английские детективы — сама не понимаю, почему. И уселась вдруг читать Гомера в переводе Гнедича, на которого у меня прежде терпения не хватало.

И прям пожалела, что раньше этого не сделала.

Когда читала про то, как всеми силами пытался увильнуть от «призыва в действующую армию» Одиссей, к каким уловкам прибегал, и как терпеливо дожидался «военкомат», когда ему надоест дурковать — я просто в голос хохотала!

Вот, подумываю, а не взяться ли после Гомера за «Войну и мир», и не перечитать ли греческих философов?

Я послушала полностью пару любимых опер в хорошем исполнении, при этом не проматывая быстро-быстро до любимых арий или музыкальных пассажей, а целиком.

И обнаружила нечаянно, что одну и нельзя было «проматывать», там вся музыка гениальна, а во второй между «шлягерами» написано довольно посредственно, неряшливо, как будто «шаляй-валяй», как будто автору шлягеры было интересно писать, а связную большую форму — не очень. Или у него просто не очень получилось.

Я и с близкими по телефону стала не быстро-быстро болтать, не так, чтобы скорее сказать «пока» и положить трубку, а как раньше, — с уточнениями, с детализацией: «А он? А ты? И что?».

Я перестала лениться мелко нарезать овощи для готовки, мне перестало быть скучно стоять на балконе, курить, смотреть во двор, где ничего не происходит…

И ведь мы раньше любили эту медленную жизнь.

А потом куда-то вдруг все побежали…

Прочитала у Наталии Осиповой про «теле-доктора» Малышеву, которая в эфире на всю страну радостно сообщила, что ей надо было на передачу, и поэтому к ней мигом приехала скорая и сделала ей экспресс-тест на коронавирус, а потом ей еще раз сделали повторный тест, чтоб душенька её была спокойна.

После чего она сквозь модные очки посмотрела на свою многомиллионную аудиторию и сообщила людям, что скорую вызывать не надо без совершенно очевидных симптомов, и к пожилым — тоже не надо, есть у скорой и более срочные дела.

То есть, более срочных дел, чем здоровье 59-летней телемиллионерши (когда-то, между прочим, дававшей клятву Гиппократа) у скорой нет, а более срочные, чем ваша жизнь или жизнь ваших близких — есть.

Я, обычно, не читая, проматываю тексты о бессовестных людях с нашего ТВ, но за этот текст зацепилась, потому что буквально перед ним в моей ленте появился пост Ирины Ильичевой о том, что накануне в Перми умерла от коронавируса 36-летняя женщина, главный редактор «Делового интереса», у неё осталось двое детей и родители…

И я вдруг подумала — хотя одна история случилась в Москве, а другая в Перми, — что сегодня, когда даже к самым «тяжёлым» скорая едет по 5–7 часов, Малышева просто нескольким людям не оставила шанса на жизнь.

Потому что ей надо было на передачу, а она была «контактная».

Понимаете?

Её сраная передача, возможно, стоила жизни кому-то, кого мы любим, и кого, возможно, вскоре будем оплакивать, даже не зная, что его жизнь оказалась не так ценна, как очередной эфир этой твари…

Кто-то умирал в муках удушья, пока врачи не доехавшей к ним скорой успокаивали телеведущей душеньку.

Да еще и похвалилась этим на всю страну.

У меня нет никакого резюме по этому поводу.

Просто я сама задохнулась на несколько минут, и потом справлялась с гневом и яростью что-то полчаса, вот, буквально: давила их в себе.

И не смогла раздавить до конца, пока это не написала.

Прим. админа: на «Пикабу» в каментах ЖАРА.

Фото: первые «Российские программы» ММКФ в качестве художественного руководителя, Москва, 2003.

Российские программы Московского Международного кинофестиваля как зеркало межфестивального российского киногода, появились в 1997 году. К тому времени каждый международный кинофестиваль класса «А» имел панораму национального кино — Канн, Берлинале, Венеция, Карловы Вары — и лишь в средине 90-х такая панорама была включена в программу ММКФ.

Первые Российские программы в течение нескольких лет успешно делали киноведы Даниил Дондурей и Ирина Гращенкова, пока ставший генеральным директором ММКФ Ренат Давлетьяров не решил поменять команду.

Дело в том, что в 2002 году произошла весьма неприятная ситуация. В Российской программе было заявлено несколько новейших и очень ожидаемых картин. В те времена роль продюсера всем казалась ничтожной, и отборщики вели переговоры исключительно с режиссерами, которые считались истинными авторами и владельцами своих фильмов. И вдруг в 2002 году произошел неожиданный реприманд: кино не дали продюсеры, возмущенные тем, что принадлежащий им продукт кто-то без их ведома и согласия выставил на фестиваль.

Главным фильмом той программы должна была стать криминальная драма «В движении», на которую пришла толпа народу, но вместо этого фильма было показано что-то совсем другое. Давлетьяров вспылил, позвонил мне в Петербург, где я тогда жила, и предложил мне заняться Российскими программами.

Так совпало, что именно в эту пору мой муж, режиссер, постоянно был занят на съемках в столице, мы стали видеться довольно редко, и нас обоих это не устраивало. Он сам предложил переехать в Москву, чтобы не жить на два города. Мне в любом случае пришлось бы ехать за ним, как жене декабриста, но тут раздался звонок от Давлетьярова, который предложил мне эту работу.

Мне ужасно хотелось, во-первых, сделать очень хорошую программу, и во-вторых, заполнить до отказа Дом кино, предложенный нам в качестве основной и единственной площадки.

Мне невероятно повезло: моим помощником согласилась стать Галина Александровна Романова, координатор Гильдии продюсеров и организаторов кинопроизводства. Вот как только Давлетьяров сделал мне это предложение, так я сразу позвонила ей и спросила: Галь, ты со мной? Она хмыкнула в трубку: «Кошечка моя, куда ж я от тебя, от змеюки, денусь?!« — и мы с ней вдвоем стали собирать нашу первую Российскую программу. Вернее, мы с ней делали программу нового игрового кино (24 картины, по 3 сеанса в день) и программу «Ретроспектива»; программу анимации делала Елена Александровна Таврог, документальную программу — Рита Давыдовна Черненко.

Я вспоминаю, как я боялась в первый раз 17 лет тому назад… Просто тряслась! Мне тогда Ренат сказал: Павлова, или ты сделаешь из национальной панорамы лучшую программу ММКФ, или я пожалею, что я тебя позвал. Я не знаю, сделала ли я лучшую, но Ренат был мной доволен и программу нашу любил и трогательно опекал.

Впрочем, как оказалось, лучшее — враг хорошего.

Если бы мы не сделали аншлаговые показы в свой первый год работы, на следующий год у нас не было бы проблем — но они случились. Во-первых, на следующий год ММКФ в результате грандиозного пожара лишился Манежа, где был его штаб, и все организационные структуры фестиваля, включая пресс-центр, переместились в Дом кино. И в нем же мы показывали фильмы — в трех залах одновременно.

Представьте себе, сколько народу постоянно находилось в Доме кино, в штабе фестиваля. А мы в это время анонсируем показ фильма Алексея Учителя «Прогулка», который открывал «большой» ММКФ (и, кстати, не вызвал на открытии ажиотажа). За несколько дней, прошедших с открытия фестиваля, мы так грамотно распиарили эту картину, что в результате зрители буквально разломали Дом кино. Я не шучу: было выбито стекло большой витрины, и нам пришлось даже вызывать конную полицию, чтобы сдерживать толпу киноманов, стоявших в очереди чуть ли не до Белорусского вокзала.

На следующий день кто-то повесил на дверях Дома кино транспарант, на котором было написано «Позор Российским программам!» — потому что накануне кинематографистов, аккредитованных на ММКФ, попросту не пускали в Дом кино, такой был ажиотаж.

С одной стороны, это, конечно же, был успех. С другой стороны, мы сами себе вырыли яму, потому что отныне от нас ежегодно ждали как минимум сенсации. И нам приходилось эту сенсацию придумывать.

В следующем году в нашей команде появилась Дарья Вожагова, которая сегодня стала исполнительным директором, а тогда была просто плачущей практиканткой. Все вместе мы придумали ход, который должен был произвести эффект разорвавшейся бомбы, а именно — сделать гвоздем российской программы фильм Юрия Кары «Мастер и Маргарита», который к тому моменту уже 15 лет пылился на полке, про который все слышали, но которого никто не видел.

Там была печальная история. У Кары не было на прав на фильм. Они с продюсером смонтировали две разные версии, и каждый настаивал на показе именно его варианта. Ситуация была патовая, поскольку ни режиссер, ни продюсер уступать не желали. А когда, в конце концов, Кара, видя, как один за другим уходят снимавшиеся в ленте актеры, сдался и согласился на показ продюсерской версии, продюсер пошел на принцип и заявил, что вовсе запрещает показывать фильм в любом виде. И вот в такой ситуации мы приняли безумное решение пробить показ этого фильма, при этом, сами его не посмотрев. Мы с Романовой вооружились списком телефонов продюсера и начали названивать с уговорами. Это заняло довольно много времени…

Сама идея пришла к нам задолго до начала фестиваля, и мы, не предупредив о своих намерениях ни Никиту Михалкова, ни руководство Дома кино, стали настойчиво звонить продюсеру, а параллельно готовили другие части программы — анимационную, документальную, спецпоказы. Мы мечтали сделать фильмом открытия Российской программы Московского Международного кинофестиваля «Мастера и Маргариту» — другими словами, мы хотели, чтобы нам опять сломали Дом кино (шучу)!

И в итоге две терпеливые и настырные тетки добились своего, получили согласие продюсера, и я на радостях похвасталась Давлетьярову нашей победой. Это было ошибкой, ибо через пару дней Президент ММКФ Никита Михалков вдвоем с Генеральным директором Ренатом Давлетьяровым уже объясняли мне, почему этот фильм надо показывать не в Доме кино, а в «Октябре».

Надо быть женщиной, чтобы понять мое состояние.

Вы выносили и родили ребенка, вы держали его на руках и кормили грудью — и вдруг вам заявляют, что, мол, извините, ошибочка вышла, ребеночек не ваш.

Две взрослые тётки закрылись в комнате, пили горькую и в голос рыдали, но сделать уже ничего не могли. Это был очень тяжелый момент. Мы остро желали возродить Дом кино, который, по сути, к тому времени пребывал в плачевном состоянии, хотели наполнить его зрителями. С другой стороны, я понимала, что, являясь одной из программ Московского кинофестиваля, я не могу идти вразрез с его интересами, а в интересах всего фестиваля был показ именно в главном фестивальном зале…

Спустя еще год частично поменялось руководство фестиваля, потом с нами не стало моей любимой, сверхнадёжной, фантастической Гали Романовой и ее заменила Даша Вожагова. Она тоже в свой первый год боялась страшно. До обмороков. Мы обе не понимали, как жить без Гали. Потом Вожагова попривыкла и стала мне надёжной опорой. Сейчас сидит с наглючей физиономией, и все вокруг нее летают кувырком. Еще и на меня покрикивает. Потом нас покинула Рита Черненко и ее заменили режиссеры Евгений Голынкин и Иван Твердовский — любимые мои товарищи.

По правде говоря, мне, воспитанной и выросшей на большом советском и зарубежном кино и, не нравится почти ничего из современного российского кинопродукта. Но я — всего лишь составитель, и моя задача — составить и показать портрет киногода, все то, что в той или иной степени отражает тенденции современного российского кино. Мне кажется, что с этой задачей мы пока справляемся. Благодаря Российским программам начинают карьеру многие авторы, у которых без нас не было бы не единого шанса показать свое кино кому-либо, кроме своих друзей на собственной кухонной стене, а здесь они получают кинозал и прессу. Кроме того, их фильм смотрят десятки отборщиков внутренних и международных кинофестивалей.

Я считаю, что Российские программы работают на благо российского кинематографа. Нас смотрят профессионалы: мы рассылаем пригласительные билеты в министерства, в специализированные образовательные учреждения, тогда как в обычном порядке к нам можно попасть либо по аккредитации, либо по членскому билету Союза кинематографистов. К сожалению, зритель «с улицы» попасть к нам не может. Мы не имеем права ни продавать билеты, ни объявлять конкурс, потому что в первом случае продюсеры захотят брать с нас плату за показы, а во втором просто перестанут давать свои фильмы, будучи связанными прокатными обязательствами.

Нас не раз пытались уничтожить. «Нас» — это, конечно же, не меня или Вожагову, а именно Роспрограммы.

Но мы чувствуем ответственность перед своими сотрудниками и перед всем российским кино, которому мы очень многим обязаны. Мы понимаем, что, если проявим слабость и откажемся от дальнейшей борьбы, на наше место могут прийти юные «мальчики-толстолобики», которые с удовольствием возьмутся делать что-то свое, и обязательно сделают, скорее всего, дубликат «Кинотавра», только хуже.

И тогда у Российских программ есть риск стать лишь еще одним киносмотром в ряду десятков таких же. Однажды, когда я в отчаянии была готова объявить о своем уходе из команды, ко мне в гости пришли два известных режиссера, мы сидели у меня на кухне, общались, и один из них сказал: «Павлова, у тебя совесть есть? На кого ты нас бросаешь, на этих?». Меж тем, один из этих «толстолобиков» (этот термин я сама придумала и очень им горжусь) однажды охарактеризовал меня как «женщину, которая создала в Доме кино пенсионерский кинофорум». Меня не раз пытались убедить оставить эту работу, чтобы освободить место для «молодой крови». Право же, мне есть чем заняться, я не останусь без работы, но я прекрасно понимаю, что начнется здесь после того, как (если) мы уйдем. Это не моя гордыня — это, как говорится, медицинский факт. Пару лет назад два молодых человека пришли к президенту ММКФ и рассказали, как и что они могут сделать для Российских программ. Единственное, о чем они умолчали — это о том, что они собрались заменить собой меня. Конечно, Никита Сергеевич был не против участия молодых специалистов в работе над формированием Российской программы, и в один «прекрасный» день мы, работая над своей программой, случайно узнали, что кто-то другой занимается ровно тем же — составляет Российскую программу ММКФ. Знакомый журналист рассказал, что какие-то другие люди работают над Российской программой, обзванивая режиссеров и продюсеров…

Не скрою, я — очень популярный блоггер, можно сказать, гуру Фейсбука. У меня 16 тысяч подписчиков и около тысячи друзей — я одна представляю собой хорошее СМИ. Я выступила в Фейсбуке с обращением к кинематографистам, в котором попыталась описать ситуацию, когда мне с моей командой придется отстраниться от формирования Российской программы.

В это время президент ММКФ Никита Михалков и генеральный продюсер фестиваля Леонид Верещагин отдыхали на одном из фешенебельных курортов. Когда до них дошла информация о моем уходе, они тут же позвонили и поинтересовались — «А что, собственно, происходит?»

А происходило фактически вот что. Группа товарищей решила заменить мою старую команду, собрала группу поддержки, нашла зал в «Октябре» на 200 мест — на все Российские программы, включая анимацию и документальные фильмы, спецпоказы и спецпрограммы, один зал — меньше, чем наш Белый зал в Доме кино! В общем, если бы я не подняла волну в Фейсбуке, то Российских программ в привычном понимании уже не было бы. К счастью, мы вместе с поддержавшим нас киносообществом были услышаны руководством фестиваля, и Леонид Верещагин, никогда ранее не собиравший совещаний, созвал нас на общее собрание, на которое были приглашены и юные «толстолобики». Совещание длилось недолго: правда о желании молодых ребят сместить старую команду раскрылась очень быстро, и «толстолобики», как говорится, «отползали огородами, зализывая раны».

Я не считаю это победой. Я просто делала то, что считала правильным. Я стараюсь сохранить и показать всё многообразие отечественного киноландшафта, и не хочу, чтобы восторжествовало унылое единообразие, свойственное отечественным кинофестивалям. Между тем, отборщики «Кинотавра», берут только те картины, которые удовлетворяют каким-то весьма узким критериям. Например, «Кинотавр» просмотрел замечательный фильм Савы Росса «Сибирь. Монамур» — а мы его взяли. Или, например, Михаил Косырев-Нестеров, режиссер класса «люкс», почему-то проходит у них под грифом «неформат»…

Так что у нас нет особых причин для уныния, но нет и источника особых восторгов. Благодаря опыту, мы справляемся с поставленными задачами, но количество трудностей, которые нам приходится преодолевать, растет.

Я не хочу делать Российские программы фестивалем блокбастеров, или авторского кино, или чего-то еще. Мне нужно составить портрет киногода, а он складывается из всего, что снимали в течение года. Я не имею права на пристрастность.

Возьмите каталоги наших программ за прошлые годы: это же точнейший срез российского кинематографа за каждый год! По одним лишь каталогам можно изучать динамику развития нашего кино.

Да и, собственно, наш полуруинированный Дом кино — это, между прочим, национальное достояние, которым стоило бы гордиться. Однажды к нам пришел Юрий Грымов, пожелавший лично оценить качество показа, прежде чем дать нам в качестве фильма открытия свою картину «Три сестры». Я сидела позади него и слышала, как он вслух выражал свои восторги. Дом кино и его залы проектировал специальный НИИ, который учитывал все особенности геометрии, и сегодня других таких залов, в которых картинка на экране воспринимается зрителем одинаково — независимо от места в зале, — в нашей стране сегодня уже не существует. С той поры Грымов сам предлагает нам свои фильмы — только для того, чтобы их показали в Доме кино.

Сам факт существования Роспрограмм сегодня уже вселяет определенный оптимизм. Нас могли уничтожить много раз, и один раз это едва не случилось, если бы за нас не встала стеной вся кинематографическая общественность. А это значит, что нас любят, и значит, не зря мы работали все эти 17 лет. В нашей команде из обычных волонтеров за эти годы выросло несколько прекрасных менеджеров разного профиля. Несколько десятков фильмов, которые без нас не имели бы никаких шансов на жизнь, потому что их никто не продвигал и не лоббировал, получили из наших рук серьезные возможности — а уж как их авторы распорядились этими возможностями — их дело. В нашем штабе привыкли собираться замечательные люди — просто так, заглядывать на огонек и засиживаться до глубокой ночи. Я почти не появляюсь в «Октябре» в дни фестиваля: у них там своя жизнь, а у нас в Доме кино — своя. Мне кажется, что у нас, несмотря на общую разруху и негламурность, хорошо и душевно, и многие разделяют мою точку зрения. Сегодня множество игровых, документальных и анимационных фильмов, показанных у нас в Роспрограммах, получили предложения от различных кинофестивалей — значит, наш выбор был неплох… Это я к тому, что эти 17 лет всё же прошли тут не напрасно, что наша программа, в самом деле, штука для фестиваля (и для кино) нужная и полезная.

Пресс-служба Московского международного кинофестиваля:

В связи с распоряжением правительства РФ об ограничении до 1 мая 2020 года въезда в Россию иностранных граждан Московский международный кинофестиваль, который должен был пройти с 22 по 29 апреля, переносится. Новые даты ММКФ будут объявлены позднее.

Надеемся, что фестиваль состоится в самое ближайшее время, когда его проведение будет абсолютно безопасным для наших многочисленных зрителей, а также иностранных гостей и участников.

Сегодня в «Санкт-Петербургских ведомостях» вышла моя статья про «Анну Каренину».

Но вышла в сокращенном виде (это не газета сокращала, это я сама — просто, текст огромный).

Я тут публикую полный вариант, но если кому-то неохота читать длинный текст, — можно прочесть газетный, сокращенный.

КАРМЕН-СЮИТА

Начиная смотреть сериал «Анна Каренина» (про который я уже знала, что сценарий был слеплен из сюжетных мотивов Толстого и Вересаева), я думала: как хорошо, что Шекспир убил Принца Датского холостым и бездетным, и что Розенкранц и Гильденстерн мертвы, и некому пересказать «своими словами» всё, написанное автором.

Потому что ну никак у меня поначалу не укладывались в голове эти два дядечки — старательно состаренный Вронский и плебейского вида Сергей Каренин — бывший «маленький Фаунтлерой».

Впрочем, к Вронскому я быстро привыкла, к Сергею Каренину — так и не смогла.

Но я сразу не полюбила эту Анну.

Вовсе не потому, за что ее проклинали в соцсетях: не за облик и голос актрисы Елизаветы Боярской, а за то, о чем так пеклись всегда Толстой, Чехов, Станиславский, Немирович: за «верный тон». Потому что тон с самого начала, как мне показалось, был взят явно неверный.

Нет, вовсе не интонационное обытовление и не речевое осовременивание меня смущало и раздражало.

Буквально с самого начала я поняла, что режиссер Анну не любит. Хоть и пытается это скрыть, но скрыть не получается. А таков уж «закон природы»: зритель любит или не любит то, что любит или не любит автор. В данном случае — автор фильма.

Карен Шахназаров совершил самоубийственный эксперимент, потому что каждый зритель, смотрящий фильм — смотрит в точности, как та самая толстовская светская публика, для которой условности — это и есть главное; которая судачит о чужой жизни и чужом несчастье, когда-то попадая в болевые точки, но чаще их не видя, не понимая, и обсуждая малозначимые пустяки.

В частности, обсуждая голос и манеры актрисы, да еще — военную, вересаевскую часть сюжета.

А ведь художника следует судить «по законам, им самим над собою признанным». То есть, принимать предлагаемые тут правила игры: старый Вронский рассказывает взрослому Сереже историю, которой Сережа не знал. Главное, чтобы и сам автор фильма этим правилам строго следовал. А строго соблюсти правила у авторов не получается, ибо вряд ли Вронский знал, к примеру, содержание разговоров Анны с Долли, с Карениным, да и еще многого не знал и знать не мог из того, что мы видим на экране. И это приходится либо «прощать» создателям фильма, либо над ними смеяться.

А мне вот смешны все причитания по поводу соответствия фильма роману, которого большинство причитающих не помнят, если вообще читали. Лично меня этот вопрос мало занимает. Когда мне нужен Толстой — я беру с полки книгу, и читаю, а не включаю телевизор.

К толстовскому роману я возвращалась в жизни несколько раз. Впервые, еще в школе, читала его именно как сюжет о большой и настоящей любви, в раздражении промахивая громадные куски размышлений Лёвина. Потом наоборот, Лёвин меня занимал куда больше, чем Анна, которая где-то с конца первой трети романа становилась мне всё более неприятна.

И, наконец, однажды я прочла всё с одинаковым вниманием.

И вдруг поняла, что, в сущности, Толстой написал совершенно библейскую историю грехопадения и его последствий, а вовсе не привычную нам по фильмам и школьным урокам литературы «историю раскрепощения женщины и протеста против условностей».

И поэтому толстовская героиня в первых главах романа выписана как абсолютно идеальная женщина. Добрая, искренняя, честная, не лукавая. Совсем без двойного дна. Спокойная. И потому всеми любимая и уважаемая. Любая другая сумела бы в своих драматических обстоятельствах «устроиться». А такая «устраиваться» не хотела и не умела. Не выносила лжи и притворства.

И потому, «преступив», стала как Адам после грехопадения — «порченая»: злая, раздражительная, ревнивая. Причем, «испортилась» сразу и вся. Настолько, что у Толстого в романе и у Шахназарова в фильме — и больше ни у кого — любит всем сердцем ребенка от первого брака (рожденного, когда она была «хорошая»), и не может полюбить ребенка от страстно любимого мужчины. Настолько не может, что заводит себе «ребенка-заместителя», английскую девочку.

О чем ей открыто говорит Вронский.

Правда, 30 лет спустя, и сам он себе найдет точно такого же «ребенка-заместителя»: китайскую девочку.

И вот те, кто сегодня размахивают, как жупелом, фильмом Зархи и его героями, ответьте: можно ли было такое представить себе в том фильме, у того Вронского и у той Анны?

Про всех остальных сто миллионов кинематографических и театральных Анн я просто молчу: там и вообще-то про второго ребенка Анны и его судьбу постарались забыть как можно скорее…

Но, как выяснилось, все находятся во власти хрестоматий, и всем надо, чтобы было «как в прошлый раз». А все экранизации сразу нам показывают «испорченную женщину».

Просто, у каждой эпохи свои представления о «порче».

Вот и Анна у Шахназарова-Боярской «порченная» сразу. Такая, какой толстовская Анна стала лишь «после».

Эта Анна совсем не страдает от обрушившегося на нее счастья-несчастья: любви. Не борется с этим чувством, отдаваясь ему сразу и целиком. А раз нет боли по утрате покоя и чистоты — то всё остальное сводится лишь к одному: к пресловутому «отрицанию условностей».

Но сериал, меж тем, затягивает.

И всё, что вначале раздражало и злило, постепенно раскрывалось и убеждало. Например, то, что никто тут не соответствует словесным характеристикам. И Каренин — вовсе не «злая машина», а человек удивительно честный, всё понимающий и хороший. И светский хлыщ Вронский внезапно оказывается благородным и беззащитным человеком. И легкомысленный обормот Стива — умницей, человеком тонкой души. И вот всем этим прекрасным людям Анна Аркадьевна постоянно причиняет ужасную боль.

Причиняет всё более осознанно и жестоко — с каждым новым эпизодом. И я понимаю зрителей, которым не хочется расставаться с привычным образом Анны — жертвы светского общества. Но помочь ничем не могу. Потому что зритель — в том числе, и просвещенный, совершенно отвык от понятия «режиссерская тонкость». И не желает вникать в нюансы.

Вот Каренин говорит Стиве ужасную вещь: «Все смотрят на меня и ожидают чего-то… еще немного и мне не выдержать этого потока презрения». Ловушка, из которой не выбраться: куда ни кинь — ему всё равно презрения не избежать; будь он хоть сто раз святой и ни в чем не виноватый, всё равно в чужих глазах он-либо мучитель, либо человек без чести. И выбранный им с помощью Лидии Ивановны выход — самый разумный, хоть и жестокий: оставить всё как есть.

И кстати, должна напомнить: в романе губернатор Каренин женился на юной княжне Анне Облонской и не по страсти, и не по расчету. А именно, как человек чести, которого вынудили жениться на барышне, которую он, якобы, скомпрометировал. И женился, и любит, и не попрекает. Попрекает как раз она, своей потраченной на него молодостью.

Вот Вронский, человек открытый и бесхитростный, для которого мазохистская идея «самонаказания» Анны» — вещь совершенно непонятная, а потом, чуть позже, ему так же точно будет непонятно, за что она всё время наказывает и казнит его самого…

Удивительное дело: ни в одной другой экранизации не было так очевидно, что эти двое совершенно не созданы друг для друга. Что даже если нафантазировать себе брак Анны с Вронским сразу — без Каренина, прямо из княжон Облонских, то трагедии всё равно не миновать…

«Зачем она меня ставит в такое положение?» — это ключевой вопрос, и ответа на него у Вронского нет и не будет никогда. Ему никогда не понять что такое — в омут головой. И никогда не понять — зачем. Зачем ей хочется провоцировать окружающих, зачем его самого испытывать «на прочность», зачем вообще вся эта её демонстративность?

Впервые перед нами Вронский, всё время чувствующий себя виноватым — просто за то, что он такой, а не иной. За то, что обыкновенный, что слово «любить» для него не синоним слову «терзать», что первая пылкость его чувства потихоньку переходит в спокойную привязанность к этой женщине, за то, что её собственная страсть причиняет ей не радость, а боль. Он, простой и не слишком глубокий, не может соответствовать безумной высоте её требований…

А ей мало мучить себя, она еще испытывает постоянную потребность мучить его, и этого ему тоже понять не дано. Слишком уж отчаянную женщину играет Боярская, слишком безоглядную, совсем не приспособленную для тихой супружеской привязанности.

В сущности, она играет Кармен. Но, боюсь, что во второй части романа Толстой и писал кого-то, похожего на Кармен…

«Если бы ты любил, как я! Если бы ты мучился, как я!» — кричит она Вронскому, и даже в разум не берет, что не может он — как она. Может — но по-другому.

Единственный, кто ее по-настоящему понимает, это не Вронский и даже не кроткая Долли, а только брат, знающий ее с детства. И именно Стива ничуть не удивлен её истерикой, а спокойно требует: «Анна, да уйми же ты своих демонов!».

Вронский прямо на наших глазах из веселого, живого молодого человека превращается в унылого, измученного и задавленного жизнью. И с этим очень корреспондирует старый Вронский из «вересаевской части сюжета», которого тянет в Пекин, который с чувством произносит слова «покой», «мир» и «тишина»…

В названии другого толстовского романа «Война и миръ» — это вовсе не «война и мирная жизнь». Это «война — и мир людей». Твёрдый знак решал всё и объяснял всё. Новый фильм — именно что про «войну и миръ», и неизвестно еще, где страшнее.

А ведь в фильме есть и «заместитель Анны»: помните, в военном сюжете — полубезумная женщина, которая уж третью неделю возит по станциям труп мужа на телеге, но расстаться с уже охваченными тленом останками она не в состоянии…

Шахназаров — первый из экранизаторов, который так жесток к Анне. Куда более жесток, чем даже пресловутое светское общество. Поэтому-то происходящее с ней делается всё нестерпимее. Совершенно невыносимо смотреть, как Анна буквально скатывается в безумие, терзая всех вокруг, и Вронского первого. Дело даже не столько в отсутствии всякой ее снисходительности к «мужским игрушкам», которые так нравятся Вронскому (и Каренину!), а в том, что там, где раньше на первом месте для нее стояло «он» — сейчас неизменно оказывается «я». Она становится просто груба и бестактна, становится похожа на Хари из «Соляриса», не способную находиться отдельно, но и не способную хоть секунду не мучить его. Эта фурия сведет с ума кого угодно — ведь она его уже практически ненавидит!

Вот этот безжалостный взгляд со стороны — он, конечно, же, не взгляд Вронского, а взгляд создателя фильма.

И потому всё меньше остается пространства для понимания её и сочувствия ей. И задолго до того, как иссякнет терпение Вронского, иссякает терпение зрителя.

Но, право же, откройте роман. Просто вчитайтесь, и вы увидите, как и в романе Анна постепенно становится всё более и более ненавистна автору романа!

Потому что она разрушает всё, с чем соприкасается. Включая себя самое.

…Когда старый Вронский в фильме произносит «Она не отпускает меня уже 30 лет», я немедленно понимаю, что в конце он обязательно погибнет. И, скорее всего, это будет самоубийство — пусть и завуалированное… Живая жить не давала — и мертвая не дает.

Карен Шахназаров снял очень страшный и очень смелый фильм. В котором многое оказалось просто непОнятым.

Да, там удалось далеко не всё. К примеру, самая серьезная неудача фильма, на мой взгляд — Сергей Каренин, скучный резонер, единственная функция которого в сюжете — спрашивать «а что было дальше?».

Но таких убедительных актерских удач как Каренин (Виталий Кищенко), как Стива (Иван Колесников), как Вронский (Максим Матвеев) — я, пожалуй, не припомню со времен вполне хрестоматийной экранизации «Идиота».

А работа Елизаветы Боярской — пусть не с самого начала, но с эпизода родов и до финала — мощный художественный анализ. Я бы даже сказала — жестокий диагноз, поставленный актрисой героине. Для этого нужны были не только талант и мастерство, но и мужество.

Вот, пишу сейчас, и сама чувствую себя отчасти Карениной, которая понимает, что людям, твердо настроенным против, почти невозможно объяснить, почему только так, и никак иначе. И тем самым предоставляю всем, кто со мной не согласен, полную свободу для привычных трактовок: «она боится Шахназарова», «она ничего не понимает», «она ищет черную кошку в черной комнате, где кошки нет».

Ну, что ж: вольному — воля.

Страница 1 из 11

Темы

РосПрограммы ММКФ Олег Стриженов Квентин Тарантино Дом кино Видео Текст Блог Федерико Феллини Алиса Фрейндлих Фото Публичные встречи Пушкин Коронавирус Кира Муратова Андрей Звягинцев Лариса Гузеева ТВ Михаил Козаков Алексей Балабанов Никита Михалков Ефим Копелян Римма Маркова Юрий Богатырев Футбол Борис Хлебников Лекции Кинофестивали Анатолий Эфрос Павел Лебешев Авдотья Смирнова   Автор: Марианна Голева Автор: Ирина Павлова Светлана Крючкова Илья Авербах Расписание РосПрограмм Николай Еременко Наше кино Мировое кино Андрей Петров Евгений Леонов Крошка-енот Елена Соловей Наталья Пушкина СМИ о нас Круглый стол Юрий Павлов Георгий Товстоногов Автор: Юрий Павлов Франко Дзеффирелли Радио Бернардо Бертолуччи День Победы Эва Шикульска Людмила Гурченко Николай Лебедев Юрий Никулин Марчелло Мастроянни Ленфильм Вия Артмане Отар Иоселиани Мастерская Первого и Экспериментального фильма Публикации в СМИ Карен Шахназаров Игорь Владимиров БДТ Андрей Тарковский Алексей Герман Иосиф Кобзон Олег Басилашвили

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Обо мне Павлов О проекте Видео | Лекции
Тексты | Публикации в СМИ | Блог
РосПрограммы ММКФ

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Аккаунты проекта в соцсетях: