Кармен-сюита

Сегодня в «Санкт-Петербургских ведомостях» вышла моя статья про «Анну Каренину».

Но вышла в сокращенном виде (это не газета сокращала, это я сама — просто, текст огромный).

Я тут публикую полный вариант, но если кому-то неохота читать длинный текст,  — можно прочесть газетный, сокращенный.

КАРМЕН-СЮИТА

Начиная смотреть сериал «Анна Каренина» (про который я уже знала, что сценарий был слеплен из сюжетных мотивов Толстого и Вересаева), я думала: как хорошо, что Шекспир убил Принца Датского холостым и бездетным, и что Розенкранц и Гильденстерн мертвы, и некому пересказать «своими словами» всё, написанное автором.

Потому что ну никак у меня поначалу не укладывались в голове эти два дядечки — старательно состаренный Вронский и плебейского вида Сергей Каренин — бывший «маленький Фаунтлерой».

Впрочем, к Вронскому я быстро привыкла, к Сергею Каренину — так и не смогла.

Но я сразу не полюбила эту Анну.

Вовсе не потому, за что ее проклинали в соцсетях: не за облик и голос актрисы Елизаветы Боярской, а за то, о чем так пеклись всегда Толстой, Чехов, Станиславский, Немирович: за «верный тон». Потому что тон с самого начала, как мне показалось, был взят явно неверный.

Нет, вовсе не интонационное обытовление и не речевое осовременивание меня смущало и раздражало.

Буквально с самого начала я поняла, что режиссер Анну не любит. Хоть и пытается это скрыть, но скрыть не получается. А таков уж «закон природы»: зритель любит или не любит то, что любит или не любит автор. В данном случае — автор фильма.

Карен Шахназаров совершил самоубийственный эксперимент, потому что каждый зритель, смотрящий фильм — смотрит в точности, как та самая толстовская светская публика, для которой условности — это и есть главное; которая судачит о чужой жизни и чужом несчастье, когда-то попадая в болевые точки, но чаще их не видя, не понимая, и обсуждая малозначимые пустяки.

В частности, обсуждая голос и манеры актрисы, да еще — военную, вересаевскую часть сюжета.

А ведь художника следует судить «по законам, им самим над собою признанным». То есть, принимать предлагаемые тут правила игры: старый Вронский рассказывает взрослому Сереже историю, которой Сережа не знал. Главное, чтобы и сам автор фильма этим правилам строго следовал. А строго соблюсти правила у авторов не получается, ибо вряд ли Вронский знал, к примеру, содержание разговоров Анны с Долли, с Карениным, да и еще многого не знал и знать не мог из того, что мы видим на экране. И это приходится либо «прощать» создателям фильма, либо над ними смеяться.

А мне вот смешны все причитания по поводу соответствия фильма роману, которого большинство причитающих не помнят, если вообще читали. Лично меня этот вопрос мало занимает. Когда мне нужен Толстой — я беру с полки книгу, и читаю, а не включаю телевизор.

К толстовскому роману я возвращалась в жизни несколько раз. Впервые, еще в школе, читала его именно как сюжет о большой и настоящей любви, в раздражении промахивая громадные куски размышлений Лёвина. Потом наоборот, Лёвин меня занимал куда больше, чем Анна, которая где-то с конца первой трети романа становилась мне всё более неприятна.

И, наконец, однажды я прочла всё с одинаковым вниманием.

И вдруг поняла, что, в сущности, Толстой написал совершенно библейскую историю грехопадения и его последствий, а вовсе не привычную нам по фильмам и школьным урокам литературы «историю раскрепощения женщины и протеста против условностей».

И поэтому толстовская героиня в первых главах романа выписана как абсолютно идеальная женщина. Добрая, искренняя, честная, не лукавая. Совсем без двойного дна. Спокойная. И потому всеми любимая и уважаемая. Любая другая сумела бы в своих драматических обстоятельствах «устроиться». А такая «устраиваться» не хотела и не умела. Не выносила лжи и притворства.

И потому, «преступив», стала как Адам после грехопадения — «порченая»: злая, раздражительная, ревнивая. Причем, «испортилась» сразу и вся. Настолько, что у Толстого в романе и у Шахназарова в фильме — и больше ни у кого — любит всем сердцем ребенка от первого брака (рожденного, когда она была «хорошая»), и не может полюбить ребенка от страстно любимого мужчины. Настолько не может, что заводит себе «ребенка-заместителя», английскую девочку.

О чем ей открыто говорит Вронский.

Правда, 30 лет спустя, и сам он себе найдет точно такого же «ребенка-заместителя»: китайскую девочку.

И вот те, кто сегодня размахивают, как жупелом, фильмом Зархи и его героями, ответьте: можно ли было такое представить себе в том фильме, у того Вронского и у той Анны?

Про всех остальных сто миллионов кинематографических и театральных Анн я просто молчу: там и вообще-то про второго ребенка Анны и его судьбу постарались забыть как можно скорее…

Но, как выяснилось, все находятся во власти хрестоматий, и всем надо, чтобы было «как в прошлый раз». А все экранизации сразу нам показывают «испорченную женщину».

Просто, у каждой эпохи свои представления о «порче».

Вот и Анна у Шахназарова-Боярской «порченная» сразу. Такая, какой толстовская Анна стала лишь «после».

Эта Анна совсем не страдает от обрушившегося на нее счастья-несчастья: любви. Не борется с этим чувством, отдаваясь ему сразу и целиком. А раз нет боли по утрате покоя и чистоты — то всё остальное сводится лишь к одному: к пресловутому «отрицанию условностей».

Но сериал, меж тем, затягивает.

И всё, что вначале раздражало и злило, постепенно раскрывалось и убеждало. Например, то, что никто тут не соответствует словесным характеристикам. И Каренин — вовсе не «злая машина», а человек удивительно честный, всё понимающий и хороший. И светский хлыщ Вронский внезапно оказывается благородным и беззащитным человеком. И легкомысленный обормот Стива — умницей, человеком тонкой души. И вот всем этим прекрасным людям Анна Аркадьевна постоянно причиняет ужасную боль.

Причиняет всё более осознанно и жестоко — с каждым новым эпизодом. И я понимаю зрителей, которым не хочется расставаться с привычным образом Анны — жертвы светского общества. Но помочь ничем не могу. Потому что зритель — в том числе, и просвещенный, совершенно отвык от понятия «режиссерская тонкость». И не желает вникать в нюансы.

Вот Каренин говорит Стиве ужасную вещь: «Все смотрят на меня и ожидают чего-то… еще немного и мне не выдержать этого потока презрения». Ловушка, из которой не выбраться: куда ни кинь — ему всё равно презрения не избежать; будь он хоть сто раз святой и ни в чем не виноватый, всё равно в чужих глазах он-либо мучитель, либо человек без чести. И выбранный им с помощью Лидии Ивановны выход — самый разумный, хоть и жестокий: оставить всё как есть.

И кстати, должна напомнить: в романе губернатор Каренин женился на юной княжне Анне Облонской и не по страсти, и не по расчету. А именно, как человек чести, которого вынудили жениться на барышне, которую он, якобы, скомпрометировал. И женился, и любит, и не попрекает. Попрекает как раз она, своей потраченной на него молодостью.

Вот Вронский, человек открытый и бесхитростный, для которого мазохистская идея «самонаказания» Анны» — вещь совершенно непонятная, а потом, чуть позже, ему так же точно будет непонятно, за что она всё время наказывает и казнит его самого…

Удивительное дело: ни в одной другой экранизации не было так очевидно, что эти двое совершенно не созданы друг для друга. Что даже если нафантазировать себе брак Анны с Вронским сразу — без Каренина, прямо из княжон Облонских, то трагедии всё равно не миновать…

«Зачем она меня ставит в такое положение?» — это ключевой вопрос, и ответа на него у Вронского нет и не будет никогда. Ему никогда не понять что такое — в омут головой. И никогда не понять — зачем. Зачем ей хочется провоцировать окружающих, зачем его самого испытывать «на прочность», зачем вообще вся эта её демонстративность?

Впервые перед нами Вронский, всё время чувствующий себя виноватым — просто за то, что он такой, а не иной. За то, что обыкновенный, что слово «любить» для него не синоним слову «терзать», что первая пылкость его чувства потихоньку переходит в спокойную привязанность к этой женщине, за то, что её собственная страсть причиняет ей не радость, а боль. Он, простой и не слишком глубокий, не может соответствовать безумной высоте её требований…

А ей мало мучить себя, она еще испытывает постоянную потребность мучить его, и этого ему тоже понять не дано. Слишком уж отчаянную женщину играет Боярская, слишком безоглядную, совсем не приспособленную для тихой супружеской привязанности.

В сущности, она играет Кармен. Но, боюсь, что во второй части романа Толстой и писал кого-то, похожего на Кармен…

«Если бы ты любил, как я! Если бы ты мучился, как я!» — кричит она Вронскому, и даже в разум не берет, что не может он — как она. Может — но по-другому.

Единственный, кто ее по-настоящему понимает, это не Вронский и даже не кроткая Долли, а только брат, знающий ее с детства. И именно Стива ничуть не удивлен её истерикой, а спокойно требует: «Анна, да уйми же ты своих демонов!».

Вронский прямо на наших глазах из веселого, живого молодого человека превращается в унылого, измученного и задавленного жизнью. И с этим очень корреспондирует старый Вронский из «вересаевской части сюжета», которого тянет в Пекин, который с чувством произносит слова «покой», «мир» и «тишина»…

В названии другого толстовского романа «Война и миръ» — это вовсе не «война и мирная жизнь». Это «война — и мир людей». Твёрдый знак решал всё и объяснял всё. Новый фильм — именно что про «войну и миръ», и неизвестно еще, где страшнее.

А ведь в фильме есть и «заместитель Анны»: помните, в военном сюжете — полубезумная женщина, которая уж третью неделю возит по станциям труп мужа на телеге, но расстаться с уже охваченными тленом останками она не в состоянии…

Шахназаров — первый из экранизаторов, который так жесток к Анне. Куда более жесток, чем даже пресловутое светское общество. Поэтому-то происходящее с ней делается всё нестерпимее. Совершенно невыносимо смотреть, как Анна буквально скатывается в безумие, терзая всех вокруг, и Вронского первого. Дело даже не столько в отсутствии всякой ее снисходительности к «мужским игрушкам», которые так нравятся Вронскому (и Каренину!), а в том, что там, где раньше на первом месте для нее стояло «он» — сейчас неизменно оказывается «я». Она становится просто груба и бестактна, становится похожа на Хари из «Соляриса», не способную находиться отдельно, но и не способную хоть секунду не мучить его. Эта фурия сведет с ума кого угодно — ведь она его уже практически ненавидит!

Вот этот безжалостный взгляд со стороны — он, конечно, же, не взгляд Вронского, а взгляд создателя фильма.

И потому всё меньше остается пространства для понимания её и сочувствия ей. И задолго до того, как иссякнет терпение Вронского, иссякает терпение зрителя.

Но, право же, откройте роман. Просто вчитайтесь, и вы увидите, как и в романе Анна постепенно становится всё более и более ненавистна автору романа!

Потому что она разрушает всё, с чем соприкасается. Включая себя самое.

…Когда старый Вронский в фильме произносит «Она не отпускает меня уже 30 лет», я немедленно понимаю, что в конце он обязательно погибнет. И, скорее всего, это будет самоубийство — пусть и завуалированное… Живая жить не давала — и мертвая не дает.

Карен Шахназаров снял очень страшный и очень смелый фильм. В котором многое оказалось просто непОнятым.

Да, там удалось далеко не всё. К примеру, самая серьезная неудача фильма, на мой взгляд — Сергей Каренин, скучный резонер, единственная функция которого в сюжете — спрашивать «а что было дальше?».

Но таких убедительных актерских удач как Каренин (Виталий Кищенко), как Стива (Иван Колесников), как Вронский (Максим Матвеев) — я, пожалуй, не припомню со времен вполне хрестоматийной экранизации «Идиота».

А работа Елизаветы Боярской — пусть не с самого начала, но с эпизода родов и до финала — мощный художественный анализ. Я бы даже сказала — жестокий диагноз, поставленный актрисой героине. Для этого нужны были не только талант и мастерство, но и мужество.

Вот, пишу сейчас, и сама чувствую себя отчасти Карениной, которая понимает, что людям, твердо настроенным против, почти невозможно объяснить, почему только так, и никак иначе. И тем самым предоставляю всем, кто со мной не согласен, полную свободу для привычных трактовок: «она боится Шахназарова», «она ничего не понимает», «она ищет черную кошку в черной комнате, где кошки нет».

Ну, что ж: вольному — воля.

Темы

Коронавирус Михаил Козаков Павел Лебешев Публичные встречи Федерико Феллини Анатолий Эфрос Лариса Гузеева Римма Маркова Наталья Пушкина Карен Шахназаров Кинофестивали ТВ Юрий Богатырев Алексей Герман Елена Соловей Эва Шикульска Вия Артмане Мастерская Первого и Экспериментального фильма Авдотья Смирнова Блог Николай Лебедев Георгий Товстоногов Ленфильм Текст РосПрограммы ММКФ Никита Михалков Бернардо Бертолуччи Николай Еременко Пушкин Евгений Леонов Фото Отар Иоселиани Круглый стол Мировое кино Игорь Владимиров Андрей Петров Андрей Тарковский Автор: Ирина Павлова БДТ Автор: Юрий Павлов   Иосиф Кобзон Футбол Илья Авербах Крошка-енот Видео Автор: Марианна Голева Марчелло Мастроянни Лекции Квентин Тарантино Олег Стриженов День Победы Борис Хлебников Дом кино Наше кино Кира Муратова Расписание РосПрограмм Андрей Звягинцев Алексей Балабанов Алиса Фрейндлих Франко Дзеффирелли Светлана Крючкова Людмила Гурченко Олег Басилашвили Ефим Копелян Юрий Павлов Радио СМИ о нас Публикации в СМИ Юрий Никулин

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Обо мне Павлов О проекте Видео | Лекции
Тексты | Публикации в СМИ | Блог
РосПрограммы ММКФ

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Аккаунты проекта в соцсетях: