В начале 1989 года, не дожив двух месяцев до собственного 42-летия, умер актер Юрий Богатырев.

На протяжении предыдущих 14 лет это лицо, состоявшее, кажется, только из ясных светлых глаз и больших детских губ, взывало с экрана к добру и справедливости, заранее зная, что глас его — глас вопиющего в пустыне.

Ни прежде, ни потом наше кино таких лиц не знало, и Богатырев словно для того и появился, словно оттого и был так недолго, чтобы загадать загадку и оставить её без ответа.

Он не принадлежал ни к одному из известных дотоле актерских типов. Это был уникальный феномен, и, как всякий уникум, классификации не поддавался.

Он не создал себе в кинематографе устойчивого имиджа, не был ограничен рамками амплуа, словом, не тащил за собою шлейф героев определенного социального или человеческого типа, усердная и планомерная разработка которого, обыкновенно, и приносит актеру кинематографическую известность (хотя мало чья популярность была вровень популярности Богатырева).

Каждый из его персонажей был дитя человеческое, которое могло вырасти и в умного, и в доброго, и в дурака, и в гения, и в злодея, и в героя — по обстоятельствам и воспитанию. Едва ли не все они были своего рода «перевертышами», когда за очевидностью, как за маской, обнаруживалось иное лицо, на поверку тоже вполне могущее оказаться маской, скрывающей третью сущность, и так до бесконечности. Он словно вобрал в себя весь генотипический спектр человечества, и извлекал из этой бездонной генной памяти то, что востребовалось конкретным мгновением и ситуацией.

Природа сама толком не разобралась в том, кто же все-таки был ею создан. Почти двухметровый гигант, который с одинаковой легкостью становился суперменом со стальным взглядом и круто играющими на скулах желваками, как Егор Шилов, рыцарь без страха и упрека («Свой среди чужих, чужой среди своих»), и млеющим от экстатического восторга трепетным идиотом вроде Манилова («Мертвые души») или Сержа Войницева («Неоконченная пьеса для механического пианино»). О, восхитительные богатыревские кретины, недоумки Саяпин («Отпуск в сентябре») или Предводитель дворянства («Очи черные»), готовые в один миг перетекать из формы в форму, переходить из состояния в состояние!

Богатыреву равных не было в умении изумленно открыть рот, зажмуриться в сладчайшей улыбке, и громко зарыдать от обиды или умиления, а через мгновение громко заржать от удовольствия. Правда, доведенные до отчаяния, подобно Стасику из «Родни», они могли в отчаянном сражении за попранное свое достоинство, устроить жутковатое танцевальное ристалище, обратив в поле боя даже танцплщадку в захудалом провинциальном кабаке. А его циничный злодей и карьерист Ромашов («Два капитана») внезапно приоткрывал такую силу мучительной, сжигающей страсти к женщине, такую неутоленность чувства, что ею и впрямь можно было оправдать что угодно.

Он — единственный из всех известных мне актеров — умел произносить старинное восклицание «О!», означающее что угодно — за которым ничего не следовало.

«О!» — и всё.

Но благодаря ему, я впервые поняла, как это делали наши предки, ухитряясь не фальшивить. «О!».

Прекраснодушные застенчивые интеллигенты Богатырева совершенно непонятным образом оказывались теми «стойкими оловянными солдатиками», с которыми мир может делать что угодно и не может сделать ничего. Это были интеллигенты без грана фальши, чистопробные — со всей способностью к наивному восхищению жизнью и со всей готовностью к сопротивлению пошлости, такие как писатель Филиппок («Объяснение в любви») или доктор Андрей Львов из «Открытой книги».

Богатыревские интеллектуалы на экране умели думать, не насупливаясь в демонстрации процесса мышления, его трагические герои, такие как Тишков («Две строчки мелким шрифтом») страдали с такой необыкновенной полнотой и самоотдачей, что вызывали фантомную боль даже в человеке, утратившем душу.

А не знающая удержу и узды витальная энергетика красавца Андрея Штольца («Несколько дней из жизни Обломова») мгновенно, как в стену, упиралась в воспоминание о рыдающем пухлогубом мальчике в башлыке, которому предстояло быть перелепленным в этого жизнерадостного столичного денди.

Богатырев от природы наделен был феноменальным актерским «инструментарием», он сам был фантастической пластичности «материалом».

Это тело могло быть отлитым из стали, и с мужественностью Егора Шилова или русского траппера Сергея из «Последней охоты», с их пружинистой ловкостью и складностью мало кто мог бы соперничать. Это тело могло быть изваяно из ваты, и демонстрировать принципиальное отсутствие суставов и позвоночного столба. Его голос, обладавший всеми оттенками звукового спектра, мог от низкого благородного баритона взмывать к визгливому фальцету, старчески-надтреснуто дребезжать, звучать глухо и бесцветно или, напротив, по чеховскому определению, быть «жирным и сочным барским голосом».

Даже своего законченного злодея Ромашова, «Ромашку» из «Двух капитанов», Богатыре умел оправдать совершенно маниакальной страстью к Кате, и невыносимым страданием от абсолютно безысходной, беспросветной безответности этого чувства…

Универсальность его была поразительна и, пожалуй, роли, в которой бы нельзя было представить себе Богатырева, просто не существовало. Он, текучий как вода, с легкостью принимал форму любого сосуда, ему было чем ответить на любой запрос — острой ли характерностью, интеллектуальностью ли, глубинным ли драматизмом.

С ним из фильма в фильм работал Никита Михалков (Богатырев был единственным бессменным участником периодически обновляемой «труппы Михалкова»), с ним пять картин подряд сделал Виталий Мельников, он вообще был одним из тех немногих московских актеров, которого любили снимать едва ли не все ведущие режиссеры «Ленфильма», где как раз универсальность и интеллигентность были в цене.

Актерство — не как человеческое качество, а как профессия — в Юрии Богатыреве нашло необычайно яркое воплощение. Если бывают в природе люди, способные вмещать в себя весь объем этого понятия, то Богатырев, несомненно, был именно из их числа.

И, возможно, краткость его земного бытия — прямое свидетельство того, как это прекрасное и страшное занятие выжигает, вычерпывает до дна человеческую жизнь.

 

ПОСТСКРИПТУМ

Мне позвонил Юра Богатырев.

— Ты что делаешь?

— Ничего.

— А приезжай в «Европейскую»?

— Не, не могу, у меня пацан приболел.

— Эх, жалко. Мы сейчас с Колей Бурляевым у Мельникова снимаемся, «Чужая жена и муж под кроватью», по Достоевскому. Коле сняли номер в «Европейской», а меня туда-обратно должны были, с поезда на съемку и снова на поезд. А всё поменялось, Бурляева увезли сниматься, а меня нет, и номер мне достался. Вот, сижу один, как дурак, в люксе, жду, когда меня заберут, накуриваю полную пепельницу окурков. А приехала бы — на крышу бы сходили…

— Юр, а почему тебе-то номер не заказали? Ты ж до «стрелы» тоже где-то должен быть после съемок? Не по улице же болтаться… Как-никак, народный артист.

— Да ну… народный… Блатной-хороводный. Они меня спросили, Юрий Георгич, а вы, наверное, к маме после съемок поедете? Я и говорю «да»…

— А они что, не знают, что мама на Гражданке живет, у муньки в жопе? От нее до поезда час добираться?

— Ну что ты к людям вяжешься? Они же как лучше хотели!

Он рассказывал мне историю получения своей однушки на Гиляровского (до этого он жил в общежитии «Современника» в Манеже). Я приехала туда к нему впервые и бурно радовалась, что, наконец, дали квартиру.

Он усмехнулся: «Ага, дали… Да кабы не Римуля Маркова, хрен бы с маком дали. Так и таскался бы со смотровыми на выселки… Это она ко мне в гости запросилась, я ей и сказал, что живу в общаге, что нас расселяют, всем дают комнаты в коммуналках, а мне — смотровые в жопе мира…»

Юра патологически не мог никого ни о чем просить. Он, всеобщий любимец и звезда, сразу представлял себе, как ему откажут, и как он потом будет мучиться со стыда, и заранее отметал любую мысль о просьбах. Тем более, у чиновников. Да и у своих друзей, вхожих в начальственные кабинеты, тоже просить о ходатайстве — стеснялся.

Римуля ахнула: «Это чё, ты, Народный артист, в общаге живешь? Ты чё, рехнулся, что ли? Ну-ка, пошли!»

Потащила его к кому-то в Московский Горисполком, вошла в приемную, гаркнула: «Доложите, что два Народных артиста России пришли!».

В общем, оттуда Юра ушел с ордером на свою квартиру, в которой прожил, увы, недолго…

…Богатырев обычно звонил мне по ночам: вернется со спектакля, примет душ, выпьет водочки, сварит и съест килограммовую пачку пельменей, и набирает знакомый питерский номер.

Я в это время только-только уложу ребенка, перестираю всё белье, приготовлю что-то на завтра, попишу немножечко текст, который должна была сдать еще вчера, и засну. И потому на звонок в 3–4 часа ночи прыгаю в ночной рубахе, босиком, с матюгами вполголоса, и шиплю в трубку: Богатырев, трам-тарарам, совесть у тебя есть, а?

«Дружба, Ирочка, — понятие круглосуточное!» — красивым барским баритоном отвечает мне телефон. И начинается «беседа при ясной луне» часиков, этак, до пяти утра…

Однажды звонок раздался позже обычного: около пяти. Я опять в ночнушке, босиком, переступаю по холодному полу и готовлюсь зашипеть, когда голос Васьки Рослякова говорит мне в трубку: Ира, Юрочка умер!

— Вася, ты — мудак, и шутки у вас с Юркой — мудацкие! — рычу я и шваркаю трубку. Но телефон звонит снова и Вася уже в голос рыдает. Я ору, как резаная, на весь дом; вскакивает сонный Павлов с воплем: «Кто?!». Я, захлебываясь слезами, говорю… Павлов тоже орет: «Нет, не ври!». Васька, плача, всё время что-то объясняет, но я ничего не понимаю, и только когда Павлов перехватывает у меня трубку, становится ясен смысл того, что говорит Росляков: надо пойти к Юриной матери, которая живет через три дома от нас, и сказать ей, они все боятся ей звонить…

Впервые в жизни Павлов пасует перед ситуацией и наотрез отказывается меня сопровождать… И он прав: про то, что было там, мне и сейчас вспоминать неохота…

Юра… мы были знакомы гораздо меньше времени, чем прошло со дня твоей смерти… но я помню всё наше с тобой как сейчас… Я помню как сейчас и нашу с тобой ужасную последнюю встречу, за которую я грызу себя вот уже 28 лет, не переставая. И твои последние слова, сказанные мне…

Юра, я люблю тебя!

И я жутко скучаю по тебе все эти долбаные 28 лет!

Темы

Автор: Марианна Голева Павел Лебешев Анатолий Эфрос   Эва Шикульска Елена Соловей Круглый стол Римма Маркова Юрий Павлов Фото ТВ Людмила Гурченко Квентин Тарантино Иосиф Кобзон Ленфильм Публикации в СМИ СМИ о нас Алиса Фрейндлих Андрей Петров Мировое кино Блог Вия Артмане Радио Игорь Владимиров Лариса Гузеева Ефим Копелян Алексей Балабанов Андрей Звягинцев Публичные встречи День Победы Дом кино Светлана Крючкова Наталья Пушкина Евгений Леонов Юрий Богатырев Олег Стриженов Олег Басилашвили РосПрограммы ММКФ Кира Муратова Мастерская Первого и Экспериментального фильма Илья Авербах Борис Хлебников Коронавирус Франко Дзеффирелли Андрей Тарковский Михаил Козаков Видео Карен Шахназаров Николай Еременко БДТ Отар Иоселиани Автор: Юрий Павлов Кинофестивали Крошка-енот Текст Пушкин Николай Лебедев Расписание РосПрограмм Наше кино Лекции Бернардо Бертолуччи Алексей Герман Авдотья Смирнова Никита Михалков Футбол Георгий Товстоногов Марчелло Мастроянни Автор: Ирина Павлова Юрий Никулин Федерико Феллини

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Дом Павловой

Культурно-просветительский проект

Обо мне Павлов О проекте Видео | Лекции
Тексты | Публикации в СМИ | Блог
РосПрограммы ММКФ

Ирина Павлова в Фейсбуке

Страниц в других соцсетях у Павловой нет.

Аккаунты проекта в соцсетях: